Вернемся на 15 глав назад...

Солнечный свет, дивный и неторопливый, заливал бескрайние просторы Рая. Но для Мизаила в тот день он был слепящим и безжалостным. Каждый луч обжигал кожу, каждый звук ангельского хора вонзался в виски, каждый аромат вечных цветов вызывал тошноту. Он летел, почти не видя пути, его маленькие, всегда напряженные крылья работали на износ, выжимая из себя последние силы. В золотых глазах, обычно похожих на расплавленное солнце, плескалась настоящая буря — ужас, отчаяние и леденящий душу ужасный выбор. Он только что вышел из зала Совета Серафимов. Его, одного из младших херувимов, вызвали туда не для похвалы. Воздух в зале был стерильно-холодным, а свет исходил не отовсюду, а от самих старших, сидящих на возвышении. Их лица были прекрасны и бесстрастны, как у идеально вырезанных из света статуй. — Мизаил, — голос старшего из них прозвучал не как звук, а как вибрация самой реальности. — Твоя связь с Дьюдропом известна. Вы близки. Мизаил лишь кивнул, сердце его сжалось от непонятного предчувствия. — В его свете обнаружена... нестабильность, — продолжал голос, и каждое слово падало, как камень. — Зёрна гордыни. Излишнее любопытство к миру за пределами наших чертогов. Он начинает задавать вопросы, на которые нет ответов. И которые ведут к сомнению. «Но это же хорошо! — хотелось крикнуть Мизаилу. — Он же ищет! Он хочет понять!» Но он молчал, скованный благоговейным страхом. — Такая душа не может оставаться в чистоте Эдема. Она — угроза гармонии. Она должна быть... пересмотрена. Тишина повисла густым, тяжёлым полотном. Мизаил почувствовал, как по спине пробегает ледяной пот. — Пересмотрена? — прошептал он, боясь услышать ответ. — Очищена. Через падение, — прозвучал безжалостный вердикт. — Его свет будет погашен, сущность стёрта, а пустая оболочка возвращена в основной источник для перерождения. Он даже не вспомнит, кем был. У Мизаила перехватило дыхание. Это не просто падение. Это полное уничтожение. Стирание личности его лучшего друга, его самого светлого и беззаботного товарища. Дьюдроп, который смеялся так заразительно и смотрел на мир с таким доверием, должен был просто... перестать существовать. — Есть альтернатива, — внезапно сказал другой голос, чуть мягче. — Ты, Мизаил. Ты близок к нему. Его падение может быть не актом искоренения, а... актом милосердия. Если низвергнуть его целостную душу, а не разбивать её, у него будет шанс. Маленький, ничтожный, но шанс. Там, внизу, он сможет сохранить себя. Ожесточиться, измениться, но остаться им. Это будет больно. Это будет жестоко. Но это будет жизнь. В отличие от небытия здесь. Старший Серафим повернулся к Мизаилу, и в его бездонных глазах Мизаил впервые увидел не бесстрастие, а бесконечную, нечеловеческую тяжесть ответственности. — Выбор за тобой, малый. Или мы стираем его сейчас, быстро и безболезненно для него. Или ты даруешь ему шанс, взяв грех предательства на свою душу. Но помни: совершив это, ты навсегда останешься здесь, неся это бремя. Ты никогда не сможешь объяснить ему или кому-либо ещё истинную причину. Это будет твоей личной карой за спасение друга. Это был не выбор. Это была пытка. Убить друга милосердно или обречь его на страшную, полную боли жизнь, навеки запятнав себя предательством. Весь оставшийся день Мизаил метался по Раю, как призрак. Он видел Дьюдропа — счастливого, беззаботного, с сияющими, как весенняя листва, глазами. Он не мог этого сделать. Он не мог! Но мысль о том, что эти глаза станут пустыми, что этот смех стихнет навсегда, а душа растворится в безликом свете, была невыносима. И когда он увидел Дьюдропа, сидящего на краю небесной тверди, смотрящего на закат, его сердце разорвалось. Его друг был воплощением всего прекрасного, что есть в этом мире. И он должен был уничтожить это. Чтобы спасти. Он подошёл бесшумно. Облака гасили звук его шагов. Он видел расслабленную спину Дьюдропа, его величественные, беззаботно расправленные крылья. Каждое перо дышало жизнью и доверием. Доверием к нему, Мизаилу. В его золотых глазах не было пустоты. В них было море боли. Он смотрел на друга, прощаясь. Он просил прощения у всего мироздания за тот ужас, который ему предстояло совершить. Его руки дрожали. Его душа выла в немом крике. Это было самое ужасное, самое одинокое решение во всей вечности. Он сделал шаг вперёд. Толчок был стремительным и жестоким. Именно таким, каким он должен был быть — безжалостным, не оставляющим сомнений в злом умысле. Он не мог позволить себе слабости, не мог сделать это мягко. Это должен был быть акт абсолютного предательства, чтобы никто и никогда не заподозорил правду. Чтобы Дьюдроп ненавидел его, а не тосковал. Ненависть давала силы выжить. Он видел, как его друг летит в бездну, и его собственное сердце падало вместе с ним. Он стоял на краю, и его золотые глаза были широко распахнуты. В них не было злобы. Не было торжества. Лишь бесконечное, всепоглощающее горе, ледяное и бездонное, как сама пустота, поглотившая Дьюдропа. Он смотрел, как его единственный друг исчезает в облаках, и чувствовал, как что-то навсегда умирает и в нём самом. Он не слышал своего собственного беззвучного рыдания. Он не чувствовал, как слёзы, горячие и солёные, как море внизу, текут по его щекам. Он просто смотрел в ту точку, где исчез Дью. Теперь он был обречён. Обречён вечно бродить по сияющим чертогам Рая с этой страшной тайной в душе. Обречён видеть каждый день то место, где он убил своего лучшего друга, чтобы спасти его. Обречён носить в себе адскую боль, притворяясь ангелом света. И когда кто-то из младших ангелов спрашивал его: «Мизаил, а куда делся Дьюдроп?», он отводил взгляд и тихо, ледяным голосом, отвечал: —Я не знаю. Мизаилу раньше нравилось когда его называли "Маленькая копия Дропа", но теперь эта кличка отзывалась скованной болью. Он возненавидел эти три жалких слова, он не мог даже сравнить себя с Дью. Не мог. Дьюдроп был таким светлым на небесах, самым ярким из старших херувимов и хранителей. А Мизаил, совершил грех, он предал друга толкнув его и превратив его жизнь в муки боли и страдания. Он тысячу раз пожалел о своем решении. И в его золотых глазах, которые все принимали за расплавленное солнце, на мгновение отражалась бездна — темная, холодная и бесконечно одинокая. Бездна, в которую он навеки сбросил часть себя самого...