Сумашедший

Не смотря на все то, что происходило между гулями, время шло, неумолимо и беспощадно. И вот сейчас закончилась эра Терцо, нашего любимого и молодого Папы. Терцо был реформатором, он принес в церковь улучшения, гениальные и не очень, не все они были хорошими, но изменили жизнь министерства. Хоть правление Терцо было ярким, словно горение свечи, оно было не доглим. И вот, новый Папа, Копия. Ранее он был кардиналом, не понятно, как он смог стать Папой, но что есть, то есть. Копия добрый, неуклюжий, не любит папский робы, будто подрожение Терцо. Такой, тихая стабильность. Он не вносит больших изменений как третий, но не рушит то, что "построил" прошлый Папа. Но вот с новым четвёртым Папой, пришли и новые беды. --- Тшина, что воцарилась после ухода Свисса, была обманчивой. Она не была мирной; она была звенящей, напряжённой, как тетива натянутого лука. Свисс не смирился и не забыл. Унижение, нанесённое ему сначала Содо, а затем Эфиром, не остыло — оно переродилось в нечто холодное, твёрдое и бескомпромиссное. Месть стала его навязчивой идеей, единственной целью, ради которой он теперь дышал. Он наблюдал. Дни напролёт. Он стал тенью, призраком, сливающимся с грубым камнем стен. Он видел, как их странная дружба крепнет. Видел, как лед вокруг Содо по капле тает, как в его глазах, всегда полных гнева и боли, иногда проскальзывает что-то иное. Что-то, от чего Свисса тошнило. Это была не просто злость — это была зависть. Зависть к той простоте, с которой Эфир добился того, о чём Свисс мог только мечтать. Прямая атака была бесполезна. Но Свисс понял главное: чтобы сокрушить крепость, не обязательно штурмовать её стены. Достаточно отравить колодец. Чтобы убить Содо, нужно было уничтожить Эфира. Не просто убить — стереть, растворить, чтобы не осталось и намёка, и сомнения в том, что его не было никогда. Чтобы Содо подумал, что его снова предали. Бросили. Оставили в одиночестве. План созрел в его голове — идеальный, тихий и беспощадный. Он знал привычки Эфира. Знавал, что тот иногда, после особенно удачных «бутылочных» вечеров с Содо, любил прогуляться в самые дальние, заброшенные склепы церкви — те, что граничили с самыми древними, нестабильными слоями реальности. Говорил, что там «воздух вкуснее» и «тишина настоящая». Именно там Свисс его и поджидал. Это было место, которое все обходили стороной. Воздух здесь был густым и сладковато-прогорклым, словно смешанным с пылью забытых могил и прахом древних, неупокоенных сущностей. Свет от редких бра не пробивался сюда, и только бледное, фосфоресцирующее свечение мха на стенах освещало узкий проход между грудами ящиков с ритуальным хламом. Эфир вошёл сюда, насвистывая какой-то бессвязный мотивчик. Он был в хорошем настроении. Сегодня Содо почти не рычал и даже пару раз буркнул что-то отдалённо похожее на шутку. Он шёл, не ожидая подвоха, беззаботный и легкомысленный, как всегда. Он не услышал шагов. Не почувствовал приближения. Первым, что он ощутил, был резкий, точечный удар в спину, между лопаток. Не ножом. Чем-то острым и холодным, словно шип изо льда. Он впился глубоко, и сразу же по телу разлилось леденящее онемение. Эфир попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но его лёгкие отказались подчиняться. Он рухнул на колени, беззвучно хватая ртом спёртый, тяжёлый воздух. Из тени перед ним вышел Свисс. В его руках был странный артефакт — нечто вроде короткого жезла из тёмного, почти чёрного металла, на конце которого pulsated тусклым, больным светом маленький кристалл. От него исходил тот самый холод. — Привет, болтун, — прошипел Свисс, его голос был тихим и спокойным, будто он комментировал погоду. — Говорил же тебе — не лезь не в своё дело. Эфир попытался пошевелиться, но его тело было парализовано. Только глаза, широко распахнутые от ужаса и непонимания, метались по лицу Свисса, ища хоть каплю жалости. Он нашёл лишь ледяное, самодовольное удовлетворение. — Не смотри на меня так, — Свисс присел на корточки перед ним. — Ты сам виноват. Решил, что ты кому-то нужен? Решил, что ты чей-то друг? — Он ядовито рассмеялся. — Какой же ты наивный. Здесь у всех друзей нет. Есть инструменты. А сломанные инструменты выбрасывают. Он ткнул жезлом в грудь Эфира. Кристалл коснулся кожи, и та сразу же посерела, покрылась инеем. Эфир беззвучно застонал от невыносимой, разрывающей внутренности боли. Это было не жжение, а нечто обратное — всепоглощающий холод, который выжигал изнутри саму жизнь, саму суть его магии. — Он скоро о тебе забудет, — продолжал Свисс, методично водя жезлом по телу Эфира, оставляя за собой полосы обмороженной, мертвенной плоти. — Подумает, что ты сбежал. Что ты испугался. Что ты оказался таким же предателем, как и все остальные. И его ярость... его прекрасная, всесжигающая ярость... она будет обращена на тебя. На твой призрак. А я буду рядом. Я буду утешать. Я буду тем, кто остался. С каждой секундой Эфир слабел. Его лёгкие, сотканные из воздуха и магии, замерзали и крошились. Его сердце, всегда такое живое и горячее, замедляло свой бег, сковываемое ледяными оковами. Он пытался дотянуться до Свисса, но пальцы лишь беспомощно скользнули по камню пола. Слёзы, мгновенно превращавшиеся в ледяные кристаллы, выступили на его глазах. Он не плакал от боли. Он плакал от осознания. Он умрёт здесь, в темноте, один. И Содо никогда не узнает правды. Он будет думать, что его снова бросили. Предали. Что он снова один в этом аду. Эта мысль была мучительнее любого артефакта. — Ничего, ничего, — бормотал Свисс, почти ласково. — Всё скоро закончится. Ты просто... исчезнешь. Как туман. Как дым. И от тебя не останется ничего. Последнее, что увидел Эфир, — это торжествующую ухмылку Свисса. Последнее, что он почувствовал, — всепоглощающий холод, сжимающий его сердце в ледяной кулак. И последнее, о чём он подумал, — о хмуром лице Содо, которое он больше никогда не увидит и не заставит улыбнуться. Его тело не просто умерло. Оно рассыпалось. Превратилось в мелкую, ледяную пыль, которая медленно осела на пол, смешавшись с вековой грязью. Не осталось ничего. Ни клочка ткани, ни капли крови. Только легкий, морозный запах одиночества и предательства, который вскоре должен был окончательно выветриться. Свисс аккуратно стряхнул с жезла остатки инея, спрятал его в складках плаща и растворился в темноте, оставив после себя лишь идеальную, звенящую пустоту. --- Прошли часы. Потом день. Два. Тишина в коридорах стала для Содо давящей. Эфир не приходил. Не влетал с идиотской шуткой, не подкалывал, не тащил свою бутылку. Сначала Содо злился. Потом начал беспокоиться. Это было глупо, иррационально — Эфир мог зависнуть где угодно, мог уйти на задание с Терцо. Но тревога росла, как опухоль. Он пытался заглушить её привычной яростью, но та не находила выхода и разъедала его изнутри. Он ловил на себе взгляды других гулей — любопытные, насмешливые. Шёпоток, который затихал при его приближении. А потом к нему подошёл Свисс. Его лицо было исполнено фальшивой, сладковатой жалости. — Ищешь своего болтуна? — спросил он, голосом, полным сочувствия. — Не найдёшь. Видел его пару дней назад. Собирал вещички в дорогу. Сказал, что надоело ему тут всё. Надоела эта серая церковь. Надоели... ну, ты понял. Сказал, что ищет место повеселее. Где его ценят. Каждое слово было отточенным лезвием, входящим точно в щель между рёбер. Содо замер. Весь мир сузился до лживой физиономии Свисса. — Врёшь, — хрипло выдохнул он. Его пальцы сжались в кулаки, и от них повалил лёгкий дымок. — Кому какая разница? — Свисс пожал плечами, делая вид, что не замечает нарастающей угрозы. — Он всегда был ветренным. Легкомысленным. Неблагодарным. Я же предупреждал, что на таких нельзя полагаться. Они предают при первой же возможности. Он повернулся и ушёл, оставив Содо в абсолютной, вселенской пустоте. Предали. Снова предали. Снова бросили. Слова Свисса падали на благодатную почву, удобренную годами боли и воспоминанием о ледяном взгляде Мизаила. Ярость, которую Содо так долго копил, которую он научился направлять и контролировать, вырвалась на свободу. Она была слепой, всепоглощающей, безумной. Он не видел inconsistencies в истории Свисса. Он видел только факт: Эфира нет. Его оставили. Один. Он заперся в своей келье. Он не рычал, не крушил всё вокруг. Он сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел в одну точку. А внутри бушевал адский огонь, который теперь не согревал, а выжигал всё до тла. Его горе было тихим, беззвучным, и оттого — в тысячу раз более страшным. Именно в этот момент, в самой глубине его отчаяния, к нему снова пришёл Свисс. С предложением. С дружеским участием. С поддержкой. — Я же говорил, — сказал он, садясь рядом. — Они все такие. Но я-то остался. Я не брошу. Содо не ответил. Он просто сидел, и его молчание было красноречивее любых криков. --- Но ярость, даже слепая, обладает своим, животным чутьём. Прошли дни. Неделя. Истеричная боль первого шока стала притупляться, уступая место холодной, методичной ярости. И в этой ярости начали прорезаться сомнения. Мелкие, как иголки. Эфир был ветреным. Но не подлым. Он мог уйти, хлопнув дверью после ссоры. Но он всегда возвращался. Всегда. Он не мог просто так взять и исчезнуть. Не мог не оставить хотя бы насмешливую записку. Не мог не бросить на прощание какую-нибудь дурацкую фразу. И самое главное — он никогда, ни разу не назвал церковь «серой» или скучной. Для него это был дом. Полный идиотов, но дом. Содо начал вспоминать. Взгляд Свисса в тот день. Не просто жалостливый. Торжествующий. Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж охотно он подливал масло в огонь. Он не сказал никому ни слова. Он просто начал следить. Теперь он стал тенью. Он наблюдал за Свиссом с холодной, беспристрастной яростью хищника, выслеживающего добычу. Он видел, как тот улыбается, как шутит с другими гулями, как иногда, поймав на себе взгляд Содо, делает вид, что грустит. И однажды ночью он выследил его. Свисс крался по самым тёмным коридорам, по тем самым, что вели к заброшенным склепам. В его движениях была странная, лихорадочная торопливость. Он нёс что-то, завёрнутое в тряпку. Содо шёл за ним беззвучно, как призрак. Его ярость была теперь не пламенем, а сжатым, раскалённым добела металлом. Он видел, как Свисс вошёл в тот самый склеп и куда-то в глубине, за грудой ящиков, начал что-то рыть. Он подождал, пока Свисс, довольный, не вылез обратно, засыпав за собой яму. Подождал, пока тот не скроется в темноте. И только тогда Содо вошёл внутрь. Воздух здесь был до странности холодным. И пахнет... он пахнем одиночеством. Тем самым, что остался после Эфира. Содо упал на колени на том месте, где копал Свисс. Его почерневшие пальцы, не чувствуя холода, разгребали камни и пыль. И он нашёл это. Не тело. Не останки. Он нашёл маленький, ничем не примечательный кусоок замши, из которой Эфир сшил себе чехол для той самой бутылки. Он был промёрзшим насквозь и ломким, как осенний лист. И от него всё ещё faintly пахло Эфиром — ветром, глупостью и дешёвым алкоголем. В тот миг всё встало на свои места. История Свисса рассыпалась в прах. Осталась только правда. Ужасная, леденящая, невыносимая правда. Содо не закричал. Он не заплакал. Он аккуратно поднял этот кусочек ткани, сжал его в ладони и прижал к груди. Он сидел так несколько минут, абсолютно неподвижный. А когда поднялся, в его глазах не было ни боли, ни отчаяния. Только абсолютная, бездонная, космическая пустота. И решение. Его месть не будет громкой. Она будет тихой. Методичной. Неотвратимой. Он начал на следующий же день. Свисс, уверенный в своей безнаказанности, продолжал играть роль верного друга. Он принёс Содо еду. И именно в эту еду Содо подмешал несколько капель вытяжки из редкого гриба, что вызывал жесточайшие, но тихие галлюцинации. Никто не заметил. Никто не увидел, как Свисс ночью метался по своей келье, зажимая уши, чтобы не слышать шёпоток из стен, чтобы не видеть теней, складывающихся в знакомый, насмешливый силуэт. Наутро Содо «случайно» столкнулся с ним в коридоре. Его касание было мимолётным, но достаточно, чтобы передать заряд подавленной, сконцентрированной магии огня — не обжигающей, а разъедающей. У Свисса началась лихорадка. Ломота в костях. Необъяснимая слабость. Целители разводили руками — недуг был непонятен. Содо был рядом. Подносил воду. Смотрел в его помутневшие от болезни и страха глаза. И шептал. Тихо, так, чтобы слышал только Свисс. — Ему ведь тоже было больно. — спрашивал он безразличным тоном. — Холодно. Он звал на помощь. А ты слышал? Свисс пытался отрицать, отмахиваться, но слова Содо впивались в его сознание, как раскалённые иглы, усугубляя болезнь. Однажды ночью Содо проник в его комнату. Свисс спал, измученный жаром. Содо не тронул его. Он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Потом тихо вышел. Наутро Свисс проснулся с ощущением, что за ним всю ночь кто-то наблюдал. Он не мог доказать этого, но уверенность грызла его изнутри. Мир Свисса сужался. Друзья, видя его болезнь и странное поведение, стали сторониться. Он остался в одиночестве. А Содо был всегда рядом. Его молчаливое присутствие стало самым страшным наказанием. Он был живым воплощением вины, её тенью, её неизбежным финалом. Свисс пытался говорить, каяться, выдать тайну. Но стоило ему открыть рот, как он встречал ледяной, пустой взгляд Содо, и слова застревали в горле. Он понимал — это бесполезно. Его не накажут открыто. Его просто сломают. По кусочку. Без шума. Без зрителей. Его рассудок не выдержал. Постоянный страх, болезнь, одиночество и всепроникающее, безмолвное присутствие палача сделали своё дело. Он начал бормотать себе под нос. Извиняться. Просить прощения у пустоты. Он видел Эфира в каждом углу, слышал его смех в скрипе половиц. В одну из ночей, когда лунный свет синими полосами падал в его комнату через решётку окна, Свисс не выдержал. Он поднялся с кровати, подошёл к стене и начал биться о неё головой. Тихо. Методично. Стук был глухим, ритмичным, как похоронный барабан. Он не кричал. Он просто бился, пытаясь выгнать из головы голоса, образы, холод и тот пустой, ничего не выражающий взгляд Содо. Его нашли утром. Живым, но окончательно и бесповоротно сломанным. Он сидел, прислонившись к стене, и безостановочно плакал, качаясь взад-вперёд. На его лице застыла маска абсолютного, непоправимого ужаса. На вопросы он не отвечал. Он просто шептал одно и то же, снова и снова: — Прости... прости... прости... Его увезли в глухое крыло церкви, предназначенное для тех, кто потерял рассудок. Он так и не проронил больше ни слова. Просто сидел в углу своей новой кельи и смотрел в пустоту, беззвучно шевеля губами. Содо пришёл к нему один раз. Посмотреть. Он постоял в дверях несколько минут, глядя на то, во что превратился его враг. Ни удовлетворения, ни радости он не чувствовал. Только ту же пустоту. Он разжал ладонь. В ней лежал тот самый, истлевший от времени и холода, клочок замши. Он аккуратно положил его на пол перед Свиссом. Тот медленно перевёл на него свой безумный, никуда не сфокусированный взгляд. Узнал. И тихо, жалобно взвыл, забился в угол, закрыв голову руками. Содо развернулся и ушёл. Он вернулся к своей жизни. К своей ярости. К своему огню. Но теперь в его глазах, рядом с привычным огнём, поселилась та самая, вечная, ледяная пустота. Он отомстил. Целиком и полностью. Но это не вернуло того, кто заставил его впервые за долгие годы не просто улыбнуться, а почувствовать, что он, живой, не совсем один в этом безумном мире. Но Эфир всë де посеял это семя, Содо лучше контролировал свой гнев и уже не рычал на всех, мог улыбаться. Он был своим среди гулей. Пришли новые гули, пришел Фантом, встав на место Эфира. Только что стало с Пламенный потом, мы уже не увидим.