Глава 12: Конец первого года

Выручай-комната была в плачевном состоянии. Кровавые обломки и осколки стекла устилали пол, а в самом центре этого хаоса стояла девочка — не менее разбитая, чем само помещение. Грудь судорожно вздымалась, щёки горели от прилива крови, брови болезненно сведены. На бледной коже красовались свежие царапины, блестевшие от ещё не засохшей крови. Боль была лучше, решила она. Этот рваный, сбивчивый вдох был лучше. Всё — лучше, чем эта удушающая тяжесть в груди, чем яд в её мыслях. Она бы заплакала, да слёзы кончились. Она бы закричала, да горло обожгло и сорвало голос. Она была опустошена. Она была до чёртиков уставшей. Закрыв глаза, Мадлен позволила себе утонуть в этом ощущении. И пришло понимание: усталость была не от физического истощения. Она устала быть застигнутой врасплох. Устала от войны. Устала от того, что даже забота о других не спасает их от гибели — от этой нелепой, ничтожной задачи под названием «сохранить жизнь». Сколько раз её разум пытался рационализировать её чутьё? Слишком, блядь, много раз. Каждый раз, когда в груди поднималась тревога, разум торопился её заглушить, продолжая кормить ложной надеждой и отмахиваясь от всех предупреждений. «Ничего серьёзного», — твердил её разум. «Она просто пытается восстановить отношения со своим сыном», — убеждал он. «Никакой серьёзной проблемы нет», — говорил. Ёбаный. Разум. Какая разница. Просто… просто уже слишком поздно. Мадлен сжалась на полу, свернувшись клубком, будто кто-то нападал на неё. (Может, так и было. Может, её разум восстал против неё самой, собственные чудовища, мчащиеся быстрее, чем она успевала их осознать.) Чарис и Каспер Крауч были найдены мёртвыми в своём доме. Домовые эльфы свидетельствовали: хозяева внезапно заболели — и больше не проснулись. Версия звучала правдоподобно. Это вполне могло быть правдой. Её разум даже ухватился за неё, когда она впервые прочитала новость. Даже тогда, когда улики били её по лицу, разум снова предал её, на этот раз — красивой ложью в обёртке наивного утешения. Если бы только Чарис Блэк не поспешила изменить завещание ещё до своей «болезни», заставив гоблина из Гринготтса узаконить это в спешке. Если бы только этот гоблин не проболтался ей об этом, прозрачно намекнув на грязные махинации вокруг смерти её бабушки и дедушки. Если бы только бабушка не оставила письмо, полное слов о том, как счастлива она была узнать её, о просьбах быть осторожной, не поддаваться соблазну пустой власти... На её лице отразилась гримаса боли, которую принесли воспоминания. Как? Как она могла быть такой слепой? Разве она ничему не научилась, оказавшись, мать её, в прошлом? Какой толк был готовиться к будущему, если она не хотела взглянуть в лицо проблеме, которая калечила её настоящее? Теперь люди погибли, а она ни черта не сделала — Чарис Блэк ясно дала понять всю серьёзность её положения, и что сделала Мадлен? Написала несколько писем. Написала несколько ёбаных писем, тому, кто даже не стал бы слушать! Мадлен прекрасно понимала политические взгляды своих бабушки и дедушки. Знала, что они держались более светлой стороны серой зоны. Сколько бы раз бабушка ни пыталась убедить её в необходимости Тёмной магии, Мадлен понимала: они верили в баланс света и тьмы. И она также знала — по словам Чарис Крауч о её пуффендуйских друзьях — что та не возражала против присутствия маглорождённых в их обществе. Более того, у неё был свой, извращённый способ оправдать их существование: кто же ещё будет клерками в захудалых лавках и трактирах, если не эти низкорождённые колдуны и ведьмы? Они, конечно, не поддерживали светлую сторону… но и к тьме себя не приписывали. А Волан-де-Морт — это гигантский ребёнок, кидающийся в истерике, верящий только в абсолют. Или ты с ним, или ты против него. Покойные лорд и леди Крауч по-прежнему считали своим наследником своего сына, Бартемиуса Крауча. Они, несмотря ни на что, всё ещё заботились о своём бесполезном сыне. Но… бабушка оставила все свои академические труды не ему, а мисс Мадлен Крауч. Она завещала ей книги, исследования, дневники и дала ей единственное право входа в её личный кабинет на Блейквилл-стрит, 21. Бабушка ожидала, что она что-то сделает с этим. Что-то важное. Использует свой ум — тот самый ум, которым леди всегда восхищалась (и это больно, больно до невозможности) — а лорд Крауч тем временем завещал место в Визенгамоте законному наследнику, Бартемиусу Краучу-младшему. Более того, он запретил назначать доверенное лицо до тех пор, пока наследник не достигнет совершеннолетия. Прямым текстом намекнув: времена слишком опасны, чтобы кто-то, кроме законного обладателя, занимал кресло. Она была. Блядь. Тупой. Теперь, когда всё рухнуло и сгорело, теперь, когда уже слишком поздно что-либо делать, Мадлен наконец-то смогла по-настоящему подумать о том, что произошло. Будучи «серой» семьёй с хорошей репутацией, Волан-де-Морт, должно быть, сначала попытался вежливо уговорить их присоединиться к нему, позволяя бабушке месяцами пытаться достучаться до своего сына, чтобы тот помог. Но, конечно, терпение Волан-де-Морта иссякало, и, к счастью – к несчастью для ее бабушки и дедушки для их жизней, – бабушка пошла на последний рискованный шаг, защищая своего сына от возможности быть уговоренным или запуганным ради их политической силы, как, вероятно, месяцами поступали с ней и её мужем. Место семьи Краучей в Визенгамоте оставалось пустым долгие годы — до тех пор, пока Барти не достигнет совершеннолетия. Очевидно, тогда ещё надеялись, что Волан-де-Морт будет побеждён к тому времени. Это было слишком. Слишком тяжело. Из-под её ногтей текла кровь, пока она до боли расцарапала раны, которые сильно кровоточили. Они чесались. Они чесались. Они чесались. Жгучая боль была более терпимой, чем этот зуд. Её бабушка была такой храброй. Она встала лицом к лицу с Волан-де-Мортом и держала оборону, пока Мадлен пряталась… Стоять лицом к лицу с Волан-де-Мортом— её работа. Её грёбаная миссия. (Разве ты сама не говорила, что не хочешь вмешиваться в эту войну? Твоя цель — крестражи, ты сама это утверждала. Так почему теперь говоришь иначе? Чего ты на самом деле хочешь?) Щёки снова были мокрыми. Оказалось, что у неё всё ещё оставались слёзы. Соль впивалась в разодранную кожу, и она чувствовала жжение. Какой смысл в окклюменции, если всё рушилось и заканчивалось вот так? Спустя столько времени ей всё ещё было трудно контролировать свои эмоции. Она скучала по Барти. Скучала по Барти и по той лёгкости, что он приносил в её сердце. Скучала по матери и её утешительному теплу. Мадлен хотела домой.

***

У Регулуса было не так уж много сдерживающих факторов перед лицом гнева. Сегодня ночью эти последние крохи терпения стремительно таяли. — Говори. Снейп, стоявший перед ним скривился, возмущённый этим требованием. Регулус понимал: требование, исходящее от мальчишки младше его самого, должно было казаться оскорбительным. Но, к несчастью для Снейпа, у Регулуса имелись все рычаги, чтобы загнать его в угол: вдобавок за его спиной маячили Нарцисса и Малфой, открыто поддерживая его. — О чём говорить? — процедил Снейп сквозь зубы. Регулус презрительно усмехнулся его жалкой попытке держать гордость. — Если тебе до сих пор не ясно, то ты ещё глупее, чем выглядишь. Снейп ответил насмешкой, уже готовый ударить словами в ответ — но один взгляд поверх плеча Регулуса заставил его резко захлопнуть рот. Вместо этого он выдавил: — Я не понимаю. Глаза Регулуса сузились. — Мадлен Крауч. — А что с ней? — Не строй из себя дурака, — прорычал Регулус, окончательно потеряв терпение. — Что ты с ней сделал? Глаза Снейпа расширились. — Что?.. Я ничего не делал! — Да ну. — Я говорю правду! — почти выкрикнул он. — Я ничего ей не сделал! Северус и впрямь ничего не знал. Они с Крауч не ладили, но в последние недели старательно игнорировали друг друга ради Лили. Да, он, конечно, презрительно отмахнулся от её «щедрости» в прошлую пятницу — эта высокомерная девчонка решила, что сможет «купить» его новой мантией после того, как старую безвозвратно испортили гриффиндорские ублюдки. Но Крауч была далеко не настолько хрупкой, чтобы обидеться его резким отказом. Он мрачно уставился на Блэка, пытаясь понять, зачем тот затащил его в заброшенный класс (ещё и при поддержке старосты школы!) и зачем допрашивал о какой-то ерунде. Северус вспомнил: Блэк присутствовал, когда Крауч пренебрежительно отозвалась о нём пару недель назад. Может, с ней что-то случилось — и теперь Блэк решил, что это он отомстил за ту сцену? В ответ на его мрачный взгляд Регулус также разглядывал старшего мальчика — не менее пристально. Возмущение Снейпа было неподдельным. Как и его растерянность. Даже сейчас он выглядел так, словно пытался разгадать Регулуса, а не придумать убедительную ложь. Нападения в коридорах и отвратительные проклятия — вот в чём Снейп был мастером, особенно против надоедливого брата Регулуса. Но, может быть, он действительно не применял их против Крауч? — Он не врёт, — сухо заметил с боку Рабастан, лишь подтвердив мысли Регулуса. Регулус отвёл взгляд, не желая признавать свою ошибку. Снейп скривился. — Я могу идти? Честно говоря, Регулусу было уже всё равно. Снейп больше не значился в его списке подозреваемых. Он даже не удостоил его презрительный взгляд ответом, пока тот не скрылся из виду. Мысли Регулуса уже ушли дальше. Если не Снейп, то кто? У Крауч не было врагов, кроме Снейпа и Паркинсон. Но Паркинсон вряд ли могла нанести такие раны. Значит, единственным подозреваемым оставался Снейп. Но это оказался не он. Может, старшекурсники из других факультетов? — Регулус? Он очнулся от мыслей и встретился с обеспокоенным взглядом кузины. — Что случилось? — спокойно спросила Нарцисса. Регулус притащил её сюда, даже не объяснив, зачем. Попросил об одолжении — воспользоваться её женихом, чтобы организовать эту встречу со Снейпом в тайне. Регулус терпеть не мог Малфоя, но жених кузины пользовался в Слизерине весомым уважением, и иного выхода не было. А теперь ему придётся объясняться. Челюсть невольно сжалась, мышцы напряглись от воспоминаний, которые пробудил в нём её вопрос. Это должен был быть самый обычный день. Он выполнял поручение Слизнорта — отнести свежую партию зелий в больничное крыло — когда увидел, как Крауч выходит оттуда. Выглядела она безупречно. Как всегда. Только улыбки не было. Её не было уже два дня — с тех пор, как она получила письмо, которое он узнал по характерному металлическому запаху пергамента, часто используемого Гринготтсом. Он знал, конечно, что всего двумя днями ранее ей пришло траурное извещение. Но, помимо некоторой рассеянности и отсутствующего взгляда на занятиях, Крауч оставалась собой. Она всё ещё улыбалась — пусть и чуть более натянуто, чем обычно. Но после письма из Гринготтса всё переменилось. И всё же Регулус не стал лезть с расспросами. Тем утром, у больничного крыла, он был готов, что она его проигнорирует. Он уважал её право на личное пространство. И позволил бы ей пройти мимо — если бы она не направилась к лестнице с затуманенным взглядом, — явно витая в облаках Мерлин знает где. Он хотел было предложить проводить её — просто чтобы убедиться, что она благополучно доберётся до подземелий. Но Крауч не услышала его оклика, и тогда он схватил её за предплечье. Оглядываясь назад, он понял: не стоило её так пугать. Её хрупкое, одновременно затуманенное и сосредоточенное состояние рухнуло в тот миг, и она случайно сорвала чары иллюзии — и тогда Регулус увидел кровь. Повсюду. На её щеках, подбородке, лбу. Её руки. Её белый воротник. Её порванная одежда. — Регулус? Он зажмурился. Глубокий вдох. Выдох. Вернувшись к разговору с Нарциссой, он выдавил: — Я видел её этим утром. Она была вся в крови. — Это её кровь? — ехидно вставил голос Малфоя, и Регулус очень медленно повернулся к источнику этого идиотского вопроса. — Нет, — процедил он, — она часто обмазывается кровью невинных, чтобы практиковать жертвенную магию. У блондина взлетели брови, губы дёрнулись так, что стало ясно: он всерьёз допускает, будто Регулус не шутит. Невероятно. — Разумеется, её кровь! — он метнул раздражённый взгляд на Нарциссу. — Твой жених болен. Его кузина зло глянула на теперь уже развеселившегося Малфоя и, снова обернувшись к Регулусу, положила ладони ему на плечо. — Регулус. Успокойся. Регулус фыркнул и отвернулся в сторону. Тупой Малфой. Крауч была так же поражена, как и он сам, когда их взгляды встретились. Хотя её изумление, вероятно, было вызвано тем, что он внезапно оказался так близко. Смутно припоминалось, что она шёпотом произнесла его имя, но в тот момент Регулус уже позвал мадам Помфри. Ужас мадам Помфри полностью отразил его собственный, когда та впервые увидела Крауч в её состоянии. Оказалось, Крауч всего лишь пришла в больничное крыло за антисептиком. Она скрыла тяжёлые раны под чарами иллюзии, попросила антисептик и даже не подумала попросить помощи, чтобы их залечить. Сказать, что мадам Помфри пришла в ярость, — значило ничего не сказать. Возможно, именно в своём гневе мадам Помфри позабыла о его присутствии, и Регулус успел заметить её руки, когда целительница сдёрнула изорванную мантию Крауч, прежде чем задёрнуть занавес. «Крауч… Крауч не должна была выглядеть так», — подумал он. Изломанная. Изувеченная. Вся в крови. Он не знал, что с ней произошло, но одного взгляда на её состояние было достаточно, чтобы в нём вскипела ярость. (И кровь. Салазар, эта кровь...) — Ты спрашивал её, что случилось? — спокойно Нарцисса, её ровный тон раздражал Регулуса ещё сильнее. Он нахмурился ещё мрачнее. — Разумеется, — процедил он. — Она не хотела об этом говорить. Крауч, к его бешенству, упорно держала язык за зубами, не назвав ни мадам Помфри, ни ему виновного в нападении. Более того, она и вовсе поставила мадам Помфри перед фактом, что собирается замолчать всё происшедшее. Сказала, что если об этом станет известно, её моментально втянут в слухи. А возиться со сплетниками Хогвартса поверх собственных ран она, мол, не собирается. Цитируя раздражающую ведьму дословно, «это было бы опасно для её здоровья» — что, по её логике, полностью перечеркивало обязанности мадам Помфри. Регулус поклялся бы: если бы мадам Помфри не была целительницей, она уже давно зажала бы рот Крауч рукой, лишь бы та перестала говорить. Впрочем, к тому же самому был склонен и он сам. И теперь Крауч занималась своими делами, а Регулус оставался наедине с рассудок которого разрушался с каждой секундой, не в силах выбросить из головы ни её кровь, ни тех, кто был в этом виноват. — Мы можем что-то сделать? — услышал он голос Рабастана. На это его кузина тяжело выдохнула. — Боюсь, нет. Если только Крауч сама не захочет рассказать вам, что произошло, остаётся лишь одно — попытаться выяснить всё самому. А ведь они уже пытались. Регулус поморщился. Вот и результат: теперь он обязан Малфою за оказанную услугу, а Снейп, к тому же, прочитал его с головы до ног и наверняка понял, что с Крауч случилось нечто плохое.

***

Конец учебного года пришёл как нельзя вовремя — это отвлекло его от безумия, и Регулус ушёл в учёбу. И он, и Крауч избегали смотреть друг другу в глаза. Он не понимал, почему она так себя ведёт, а сам не мог выбросить из головы вид крови на белом, не мог усмирить жгучую ярость от мысли о напавшем, который, вероятно, прямо сейчас разгуливал безнаказанно… Крауч не была его подругой. Даже союзницей по факультету её назвать было нельзя. В лучшем случае — приятельница, с которой их связывали совместные занятия зельеварением дважды в неделю. Однокурсники, которые лишь обменивались списками для чтения. Почему он испытывал такую острую, почти болезненную вовлечённость в её дела, оставалось загадкой. Но Регулус знал: он не должен совать нос туда, куда Крауч не хотела его пускать. Они были слизеринцами, а слизеринцы чтили правила и границы. Не имело значения, что оба однажды эти границы нарушили (Крауч — когда затащила его на разговор с Сириусом, он — когда месяц за ней следил). Слизеринцы не вынуждали других слизеринцев обнажать горло, показывать свои слабости. Он попытался отпустить ситуацию. Когда экзамены закончились, у Регулуса оказалось появилось слишком много свободного времени. Он заполнял его чтением. — Да ладно, Блэк, — протянул Пиритс с привычным нытьём, увидев его снова за книгой, в который уже раз на этой неделе. — Экзамены позади. Неужели тебе не терпится снова взяться за метлу? Регулус собирался накричать на Пиритса за то, что тот нарушил его уединение. К несчастью, в словах Пиритса была доля правды. К тому же он чувствовал, что Рабастан ждёт от него правильного ответа. Обычно Регулус никогда не отказывался от предложения полетать. А если он откажет сейчас, Рабастан поймёт, что его всё ещё что-то гложет, и попытается докопаться до сути. А Регулус предпочёл бы сохранить свои внутренние терзания при себе. Так что он лишь буркнул: — Пожалуй, — и они отправились на поле для квиддича. Полёт, как всегда, не подвёл. Регулус наконец ощутил невесомость, и его мысли перестали отягощать его ненужными тревогами, что подкрались вновь после экзаменов. Последнюю неделю в Хогвартсе он провёл на метле, блаженно наслаждаясь первыми днями лета. Платформа девять и три четверти стала для него холодным пробуждением — напоминанием о том, что дни свободных полётов остались позади. Родители никогда не позволят ему взлететь над магловской улицей. — Регулус, — поприветствовала его мать, и он почтительно кивнул. — Мама. Отец. Отец ответил ему кивком, подтверждая его присутствие. — Регулус. Раздалось уханье, и отец, не меняя выражения лица, кивнул сове. — Никс. Регулус едва сдержал улыбку. Краем глаза он заметил, как мать закатила глаза на выходку отца. — Где твой брат? — спросила она, и в голосе ясно звучало нетерпение. Сдержанно, он объяснил положение вещей. — Я не общаюсь с его друзьями, мама. Подразумевалось, что «Сириус сейчас с гриффиндорцами, которых я избегаю, а потому не могу его привести» повисло в воздухе само собой. — Хорошо, — буркнула мать, принимая объяснение без лишних слов. Они ждали около шести минут, прежде чем Сириус удостоил их своим появлением — в мятой мантии и с растрёпанными волосами. — Отец. Мама, — безэмоционально поприветствовал он их. Мать лишь презрительно фыркнула, не желая тратить силы на его дерзости. — Идём, Регулус. Между братьями мелькнул быстрый взгляд — и на этом всё. Регулус молча последовал за матерью к месту для трансгрессии.

***

Его лето, по сравнению с хаотичными прошлыми годами из-за количества неприятностей, которые доставлял Сириус, прошло спокойно. Регулус проводил большую часть времени за чтением и игрой с золотым снитчем. Отец тихо работал у себя в кабинете, а мать посещала званые обеды и время от времени принималась за перестановку или переделку какой-нибудь части дома, когда ей этого хотелось. А Сириус… ну, он оставался Сириусом. Он уже не создавал столько проблем, как в детстве, но те редкие неприятности, что он всё же устраивал, оборачивались куда более серьёзными и тяжёлыми последствиями. — Можешь взять Никс, если хочешь, — небрежно сказал Регулус, когда мимо его комнаты прокрался Сириус. Брат замер на месте. Он повернулся к Регулусу, который всё ещё держал в руках газету и, казалось, был сосредоточен на чтении случайного старого выпуска «Пророка». Сузив глаза, Сириус задумался, как, во имя Мерлина, его младший брат заметил, что он крадётся, если выглядел так, будто полностью погружён в чтение? С точки зрения Регулуса, в попытках Сириуса отправлять письма друзьям не было ничего скрытного. Или, может, дело было в том, что он сам слишком хорошо умел скрываться — настолько, что попытки брата казались жалкими? Ведь он, в конце концов, месяц следил за Краучем, обладавшим великолепным чувством ситуации, и остался незамеченным. (Тот факт, что Мадлен всё это время прекрасно знала о его слежке, осталось незамеченным для мальчика, но пусть позволят хоть немного польстить своё самолюбие, да?) Регулус цокнул языком, видя молчание брата. Отказаться от такого предложения было глупо — и, разумеется, причиной тому могла быть только его гордость. Поэтому Регулус решил соблазнить его ещё сильнее. — Тебе не придётся красться, как вор, если согласишься, — начал он. — И мамина привычка выхватывать письма твоих друзей ещё до того, как ты их прочитаешь, больше не станет твоей проблемой. Челюсти Сириуса заметно сжались. Регулус всегда держал сторону матери, поэтому предложение казалось подозрительным. Он ничего не подтвердил и не опроверг, просто сменил тему: — Ты теперь читаешь «Пророк»? Ты что, старик? Регулус слегка склонил голову, глядя на брата, но великодушно позволил теме затихнуть. — Умственно старше тебя? Возможно. Сириус фыркнул. — Ха! Размечтался, мелкий. — Он окинул младшего брата взглядом с головы до ног и выдал самую нелепую обидку: — Руки-лапша. Глаза Регулуса потемнели. Сириус сохранил невозмутимое выражение лица. Младший брат явно задел его вызывающий тон, и Сириусу оставалось только ждать. Долго ждать не пришлось — Регулус отплатил тем же. — Псина вонючая. Он ухмыльнулся: — Кислая мина. — Мозг тролля. — Соплеед. Глаза Регулуса опасно прищурились. — Мы же договорились никогда не вспоминать тот случай. Сириус снова фыркнул, и на его лице расцвела ухмылка. — Ну и кто тут ребёнок? — Всё равно ты. Сириус хохотнул, глядя на раздражённого брата. Его было слишком легко вывести из себя. На какое-то время между ними повисла неловкая тишина. Внутренне Регулус застонал от осознания, что только что опустился до уровня Сириуса. «Псина вонючая»? «Мозг тролля»? Он будто снова превратился в пятилетку. Неужели идиотизм Сириуса заразен? Значит, он тоже теперь заражён? Совсем иначе было с Сириусом — перепалка подняла ему настроение. — Слушай, — сказал он, подойдя ближе к брату. Это был самый длинный разговор, что у них был за последнее время, и лёгкость их подшучиваний напомнила ему обо всём, что произошло между ними. Сириус поймал его взгляд, решив воспользоваться хорошей атмосферой, чтобы попытаться починить то, что когда-то сломалось. Последовала драматическая пауза. — Прости, — сказал он искренне. Но, к несчастью, Регулус всё ещё злился. — За что? — спросил он, притворно равнодушный, возвращая глаза к «Пророку». — За то, что игнорировал меня целый год? Сириус нахмурился, обидевшись. — Эй, ты ведь тоже меня игнорировал. — Потому что ты начал первым. — Нет, это ты первый начал, — подчеркнул он, приподняв бровь. Сириус скрестил руки на груди, вызывая брата на спор. — Помнишь? Регулус оторвал глаза от «Пророка», встретившись взглядом с Сириусом. Братья некоторое время сверлили друг друга глазами. Первым отвёл взгляд Регулус, пробурчав себе под нос. — Я же сказал, что мне жаль. — А теперь я прошу прощения, — тут же ответил Сириус. — Так что мы вроде как в квиты, да? — Полагаю, что так, — тихо пробормотал Регулус. Будто шлюз открылся: Сириус зашёл в его комнату, навис над столом и начал расспрашивать про Хогвартс. Интересовался, как у Регулуса проходят дни и чем он занимается. Сначала Регулус делился скупо. Но когда Сириус принялся с увлечением рассказывать свои истории, Регулус не захотел уступать. И тоже поделился некоторыми — в основном о том, как они с Рабастаном дразнили однокурсников (а иногда и некоторых профессоров) так, что те ни о чём не догадывались. О Крауч он благоразумно почти не упоминал: слишком уж опасался, что Сириус заинтересуется девочкой. Если даже он, обладая куда большей тактичностью, вынужден был тайком следить за Крауч, поддавшись её загадочной притягательности, то он и представить не хотел, до чего мог бы докатиться Сириус, решивший разгадать её тайну. Поэтому Регулус сосредоточился на рассказах о Рабастане, изредка ещё и нелестно отзываясь о женихе Нарциссы. Оказалось, это тоже было ошибкой. Не поймите неправильно: Сириус всем сердцем соглашался с его мнением о Малфое. Но вот насчёт Рабастана… — Ты всё ещё ошиваешься с Лестрейнджем, да? — задумчиво произнёс Сириус, выслушав его. Челюсть Регулуса тут же сжалась, мышцы напряглись. Он прекрасно знал, куда всё это ведёт, и не собирался потакать нравоучениям Сириуса. К сожалению, тот был слишком упрям, чтобы заметить намёк, и продолжил в том же духе. — Тебе действительно стоит быть осторожнее с теми, с кем ты общаешься. Это плохая компания, честное слово. — Мои друзья — не твоё дело, — холодно ответил Регулус, даже не подняв глаз от газеты. В его голосе прозвучала сталь: — Я ведь перестал комментировать твой выбор друзей, не так ли? Сириус досадливо покачал головой: — Это другое. Мои друзья — хорошие ребята. Регулус фыркнул. — Напомни, сколько раз вы с этими «хорошими ребятами» отбывали наказание только за прошлый семестр? — По крайней мере худшее, что нам грозило, это отработки, — отрезал Сириус, и в его глазах закипало раздражение из-за постоянного пренебрежения брата его тревогой. — А вот твоих друзей, будь уверен, через десяток лет отправят в Азкабан. При этих словах Регулус отложил «Пророк», его лицо выражало сдержанное раздражение. — Я не намерен снисходительно относиться к подобным оскорблениям. Сириус фыркнул. — Оставь эту аристократическую муть, Реджи. — Нет, — оскалился тот. — Это ты убери свой хамский язык. Как только эти слова слетели с уст Регулуса, оба брата тут же напряглись. Чтобы понять значимость его поступка: Регулус невольно скопировал слова их матери. Более того — его тон и выражение были точной копией её манеры. Глаза Сириуса расширились, а затем сузились от презрения. Старший брат отвернулся и, выпрямившись, пошёл прочь, прерывая разговор. Регулус наблюдал за этим с внутренней борьбой в глазах. Он хотел остановить его, но что ещё мог сказать? Ведь в этом вопросе Регулус был полностью на стороне матери. Он и правда возненавидел манеру поведения Сириуса. Они были Блэки. У них были обязательства, которые нужно соблюдать. Непристойное поведение Сириуса бросало тень на их имя. К тому же, Регулус не хотел возвращаться к предыдущей теме — к тому, что Сириус критиковал его друзей. Ему нравилось проводить время с Рабастаном. Рабастан умел молчать, как и он сам, и ничего от него не требовал. Но даже его попытки рационализировать собственное решение — позволить Сириусу уйти — не могли заглушить тоску по брату, сжимающую его грудь. И всё же, прямо перед тем как Сириус исчез из виду, Регулус тихо пробормотал свои последние мысли: — Мы ведь уже никогда не сможем вернуться к тому, как было, да? Регулус не ожидал, что Сириус услышит его, и уж точно не ожидал ответа. Но он получил резкий отклик — такой, что пришлось принять с болью в сердце. — Не сможем.

***

— Сегодня мы навестим Лестрейнджей, — объявила мать в одно совершенно безмятежное утро. «В одно прежде безмятежное утро», — с тоской поправил Регулус, не поднимая глаз от тарелки. Судя по тяжёлому вздоху отца, тот думал то же самое. Брат взглянул на мать, нахмурив брови: — Каких именно Лестрейнджей мы собираемся навестить? — Вашу кузину и её мужа. Сириус моргнул, переваривая услышанное. Спустя несколько секунд на его лице отразилось полное неверие — словно само предложение навестить кузину Беллу было нелепой шуткой. И Регулус должен признать: это и вправду было нелепо. Сказать, что Сириус и Беллатрикс не ладили — значило оскорбить их взаимную ненависть, столь астрономическую по масштабам. И тогда Сириус громко фыркнул. В присутствии матери. — Ага, нет. Прощай, тихое утро. — «Нет»? — переспросила мать, стальным взглядом открыто бросили вызов Сириусу. Регулус едва слышно вздохнул. Бросить вызов Сириусу — был самый верный способ заставить его сделать ровно то, что запрещают. Старший брат невозмутимо вернулся к еде, позволяя напряжению нарастать с каждой секундой, жуя медленно и нарочито. И затем сказал ясно и чётко: — Нетушки. Регулус положил вилку на стол и метнул взгляд на брата напротив. Сириус ещё и поставил ударение в конце, будто поддразнивая. Ситуация неизбежно катилось вниз. — Ты всё равно пойдёшь, нравится тебе или нет, — прорычала мать. И, разумеется, если бы у Сириуса имелась хоть капля здравого смысла, он бы понял: именно в этот момент следует замолчать. Регулус попытался пнуть его под столом, намекая, что пора остановиться. Но, к сожалению, стол был слишком большим, а ноги Регулуса — недостаточно длинными. Ожидать благоразумия от Сириуса в разговоре с матерью было слишком. Регулусу оставалось только ждать, когда брат снова откроет рот. — Я лучше пойду к кузине Андромеде. — НЕ СМЕЙ! — Регулус вздрогнул от этого крика, уставившись в тарелку, хотя аппетит давно пропал. — Не смей никогда упоминать это имя в этом доме! Повисла пугающая тишина. Регулус молился, чтобы Сириус сдался. Упоминание Андромеды было самой большой ошибкой, какую он мог совершить. Мать ненавидела кузину Меду. Та была предательницей крови, низшим сбродом, грязью, запятнавшей имя их семьи. Секунды тянулись удушающе медленно. И затем, — Меда, — бросил Сириус, его взгляд дерзко встретился с материнским. Презрение в её глазах лишь подзадорило его. Регулус закрыл глаза, услышав, как отец встаёт из-за стола. — Меда, — последовала новая насмешка Сириуса. — Меда. Андромеда. Меда. Меда. Меда. КУЗИНА МЕДА!

***

— Ты сам напросился. Голос Регулуса звучал с укором, глаза упрямо избегали вида кровоточащих ног Сириуса. Он скрестил руки на груди. Кровь всё ещё текла. Мать никогда не позволяла залечивать её наказания несколько часов. «Чтобы урок усвоился», — говорила она. Регулусу же казалось, что он сам утонет в этом зрелище крови. И всё же он должен был присматривать за Сириусом. Вдруг тот потеряет слишком много крови. (Это был урок не только для Сириуса, но и для Регулуса. Предупреждение. Обещание. Что случится, если он сам переступит черту…) — Я? — услышал он невнятную речь Сириуса. Возможно, он невнятно говорил из-за потеря крови, а может, то, что его щёки упирались в холодный пол: Сириус лежал на животе, повернув голову в сторону. — Ничего себе. Неужели я и правда просил нашу дорогую матушку разодрать мне икры в клочья? — Ты сам напросился, — повторил Регулус свои мысли, старательно не глядя на изуродованные ноги брата. Сириус рассмеялся, и Регулус решил, что тот уже бредит. Крови он потерял достаточно, чтобы началось головокружение. Достаточно, чтобы она скапливалась на полу. Достаточно, чтобы чёрные плитки пола стали алыми. (Дыши.) Регулус закрыл глаза. Язык так и чесался позвать Кикимера, чтобы тот наконец исцелил Сириуса. Кикимер никогда не ослушался бы приказа матери, но… может быть, если попросить его достаточно вежливо… — Зато теперь нам не придётся встречаться с нашей сумасшедшей кузиной. Регулус резко повернул голову к Сириусу, и его лицо исказилось от этих слов. И тут его осенило. Сириус прекрасно знал, что нельзя упоминать Андромеду в присутствии матери. Он знал это слишком хорошо. Единственная причина, по которой он сделал это… В глубине души у него закипел гнев. — Вот в этом вся твоя задумка, Сириус? — процедил он. — Твой идиотизм выше моего понимания. Его слова встретили молчание. Регулус покачал головой, всё ещё с презрительной усмешкой. — Тебе повезло, Сириус. В следующий раз придумай другой способ отвертеться от обязанностей. — Повезло… — эхом повторил Сириус, голос его был таким же пустым. Регулус украдкой взглянул на брата, стараясь не задерживать взгляд на красном. Глаза Сириуса были такими же тусклыми, как его слова — он будто улетел куда-то мыслями. Регулус понял: брат выгорел и душой, и телом. И мудро не стал продолжать разговор. Может быть, если Сириус отключится, тогда Регулусу позволят приказать Кикимеру его подлечить. Два часа Регулус сидел молча рядом со своим истекающим кровью братом на полу.

***

Дом бабушки и дедушки оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Во-первых, в отличие от поместья, где жила она сама, бабушка с дедушкой обитали в таунхаусе среди магглов — чем-то похожем на тот, что она помнила на площади Гриммо. Конечно, Мадлен знала, что старые семьи чистокровных волшебников обычно имели два или более родовых дома: один, где жили старшие, и другой, где воспитывалось младшее поколение. Но чаще всего большой и величественный дом оставляли старшему, а наследнику доставался меньший. В семье Крауч, однако, всё оказалось наоборот: отец жил в огромном загородном поместье, а бабушка с дедушкой — в таунхаусе. Она ломала голову, почему так вышло. — Мэд? — донёсся голос Барти. Он звал её из библиотеки, и всё же звучал так, будто был далеко. Впрочем, библиотека и вправду была огромной. — Я здесь! — крикнула она, обозначив своё местоположение. Если брату хотелось поговорить, то пусть сам идёт к ней. У Мадлен не было ни малейшего желания отрывать взгляд от увлекательных книг в этом разделе библиотеки. Это был раздел, посвящённый проклятиям и их снятию — знаниям, которые будут невероятно полезны в будущем. Она изумлённо узнала некоторые книги, которые уже встречала в библиотеке на площади Гриммо, и открыла для себя другие, которых прежде нигде не видела. — У неё потрясающая коллекция, — сказал Барти, появляясь в комнате. Его восторг невозможно было скрыть, и неудивительно — такое количество знаний! Его безудержная улыбка была заразительной. — Мне кажется, я нашёл несколько книг по ритуальной магии XV века. Мадлен тихо хмыкнула и грустно улыбнулась: — Она тяготела к науке. Барти, уловив печаль сестры за её попыткой улыбнуться, посмотрел на неё с жалостью. Он знал: Мадлен всего несколько месяцев назад начала переписываться с их бабушкой, но, казалось, они успели сблизиться. Весть о смерти бабушки и дедушки для него самого не значила почти ничего, кроме того, что теперь он получал доступ к ещё большему числу книг. Для Мадлен же… — Придётся всё переставить, — бодро, но нарочито фальшиво произнесла она. — Беспорядок и я никогда не уживёмся. Кроме разделения книг по секциям в зависимости от предмета, бабушка делала для их упорядочивания мало что или вовсе ничего. Книги одного и того же автора оказывались раскиданными, названия без всякой связи соседствовали рядом. Это было возмутительно, и Мадлен была уверена, что непременно поспорила бы с бабушкой об этом, будь та ещё жива. Барти удивлённо приподнял бровь, даже не пытаясь скрыть своего изумления: — Значит, ты остаёшься здесь? — Как минимум на неделю. Она почти слышала, как в его голове зашевелились мысли. После уединения на оставшееся время учёбы в Хогвартсе её душевное состояние оказалось в полном беспорядке. Смерть бабушки потрясла её сильно, во многом из-за жгучего чувства вины. Она не раз срывалась в присутствии Барти, пробираясь к нему в постель каждую ночь в последние недели. Его сомнения и тревога были небезосновательны, поэтому Мадлен постаралась его успокоить: — К тому же, — добавила она с доброй улыбкой, — кто-то ведь должен заботиться об Элси и Месси. На это Барти улыбнулся в ответ. Если что-то и могло поднять настроение Мадлен, так это забота о других. Она опекала чужое счастье так, будто это было её собственной терапией. Но всё же это не могло до конца развеять его беспокойство. — Может, тогда мне тоже остаться? Мадлен покачала головой: — Мы не должны оставлять маму одну. Была причина, почему они сегодня оказались вдвоём в доме покойных бабушки и дедушки. Отец и не думал заботиться о вещах своих родителей — и тем более о домашних эльфах, что остались после них. Всё, что он сказал, — это чтобы Мадлен не трогала книги, оставшиеся ей от бабушки. Естественно, Мадлен это тут же проигнорировала. В конце концов, вряд ли Барти-старший даже заметил бы, что дочь живёт в доме его родителей. В последнее время он практически поселился на работе и вовсе не приходил домой. Тем временем мама собиралась отправиться с ними, чтобы позаботиться о вещах их бабушки и дедушки, но поняла, что не может этого сделать. Старый таунхаус был защищён мощной многослойной системой охранных чар. Один из слоёв содержал коварное кровавое заклятие, высасывающее кровь у всякого, кто осмеливался войти без прямого родства с членом основной линии семьи Краучей. Снять это заклинание изнутри было возможно, но Мадлен твёрдо настояла: лучше пусть защита останется, чем ослаблять дом. Так что войти в дом могли — и захотели — только они с Барти. Было очевидно, что брату не по душе оставлять сестру одну в старом доме. Он понимал, что Мадлен права: они не должны бросать маму одну, ведь вскоре снова оставят её на несколько месяцев, когда начнётся новый учебный год в Хогвартсе. Но всё же… Он открыл рот, чтобы возразить, но Мадлен встретила его решительным взглядом. От этого взгляда он всегда сдавался. В итоге он лишь устало выразил свою тревогу: — Ты уверена? Мадлен мягко улыбнулась, и в её глазах светилась благодарность. Затем она подняла подбородок, выпрямила спину и расправила плечи: — Я должна снова встать на ноги, — заявила она, уже с той самой искренней уверенностью, которую Барти всегда в ней восхищала. — И что может быть лучше, чем встретиться лицом к лицу со своими проблемами? Барти ухмыльнулся: — Ладно. Я поверю тебе на слово. Мадлен ухмыльнулась в ответ брату. Она знала, что сумела его убедить. Но он и не подозревал, что её слова значили куда больше, чем просто желание справиться с горем. Пришло время взяться за дело всерьёз.