Nightmares

Комната была узкой и тёмной, свет проникал только из маленького окна под потолком, где полоска серого неба казалась слишком далёкой. Девочка сидела на деревянном стуле, колени подтянуты к груди, руки обнимали потертого от времени плюшевого кота. Его шерсть уже выцвела, ухо было оторвано, но для неё он был единственным, что связывало с чем-то тёплым. Она смотрела вниз, на свои босые ноги, не решаясь поднять глаза, пока мужчина напротив листал папку с фотографиями и отчётами. — Его кровь на твоих руках, — произнёс он низким голосом, не как обвинение, а как констатацию факта. Слова упали на неё тяжёлым грузом. Девочка вскинула взгляд, полный слёз, и, словно признавая вину, тихо кивнула. — Да… — прошептала она, губы дрожали, но голос звучал твёрже, чем должен был звучать голос ребёнка. — И тебе его не жаль? — мужчина наклонился ближе, в его глазах не было жалости, только желание пробить её защиту. — Видишь, как мама плачет? — он кивнул на дверь, откуда доносились пронзительные рыдания и отчаянные слова женщины, чьё сердце только что сломали. Девочка сглотнула, прижимая кота крепче, словно тот мог спрятать её от этого разговора. Но вместо слабости её губы вдруг сложились в слова, которые не должен был произносить ребёнок: — Нет. Он… у…б…и…й…ц…а. Глаза мужчины блеснули. Он резко захлопнул папку, звук отозвался гулким ударом в её голове. — Это не доказано, — произнёс он жёстко, проверяя её решимость. — Разве следов на шее моего брата не достаточно? — её голос дрогнул, но в нём звучала та самая холодная уверенность, которая позже станет её отличительной чертой. Мужчина замер. — И? — Разве насилие не карается законом? — она подняла глаза, в которых больше не было только детских слёз, а горела странная, пугающая решимость. — Верно… — нехотя согласился он. — Тогда разве я не совершила благое дело? — спросила она, и в её голосе прозвучала та жёсткость, которая сломала его уверенность. Мужчина долго молчал. Потом отодвинул стул, встал и вышел, не сказав ни слова, оставив девочку одну. Она сидела неподвижно, только пальцы всё сильнее вжимались в старую игрушку. В груди стучало что-то новое, чужое, тяжёлое. Это был первый раз, когда её руки стали красными — и далеко не последний. Она знала это инстинктивно — теперь в её жизни кровь будет возвращаться снова и снова. Иногда чужая, иногда своя, но всегда рядом. И с того дня перед каждым заседанием, перед каждым делом, где нужно было защищать или обвинять, она всё ещё видела это лицо — брата, застывшего в петле, его глаза, которые никогда не простят. Но именно эта петля стала для неё якорем и дорогой, ведущей в её будущее.

***

Зал суда был полон. Широкие деревянные панели, высокий потолок, свет, пробивающийся сквозь массивные окна. В воздухе стоял напряжённый запах бумаги, старого дерева и чужих эмоций, смешанных в одну вязкую атмосферу. Впереди, за длинным столом, сидел истец — корпорация-конкурент, громкая, богатая, уверенная в своём успехе. Их адвокат — мужчина в дорогом костюме, с отточенной улыбкой и тяжёлой папкой доказательств, — уже готовился смять оппонента своей самоуверенностью. А рядом с ним — Тони Старк. Расслабленный, в тёмно-синем костюме, слегка откинувшийся назад, с той самой полуулыбкой, которая сводила противников с ума. Он барабанил пальцами по столу, явно скучая. Для него это было шоу, а не драма. Но центр внимания зала — не он. Все взгляды были прикованы к женщине, вставшей из-за стола защиты. Светло-голубой костюм, идеально собранные волосы, холодный взгляд зелёных глаз. Она держала в руках лишь тонкую папку, и выглядело так, будто ей этого достаточно, чтобы сломать любую гору бумаги, выстроенную оппонентом. Судья поправил очки и обратился к стороне истца. — Ваша аргументация? Адвокат истца встал, раскрыв свою папку с пафосом, будто демонстрировал святыню. — Уважаемый суд, корпорация Старка обвиняется в плагиате. Несколько наших патентов, включая уникальные конструкции микро-реакторов, были использованы в их проектах без должного согласия. Мы требуем компенсацию в размере двухсот миллионов долларов и полное изъятие продукции с рынка. В зале зашумели. Старк усмехнулся и наклонился к Шарлотте, прошептав так, чтобы слышала только она: — Двести миллионов? Чего так мало? Я думал, хотя бы миллиард попросят. Разочарован. Она чуть заметно качнула головой и холодно произнесла: — Замолчите. И вышла к трибуне. — Уважаемый суд, — её голос был ровным, без намёка на эмоции, словно отточенное лезвие. — Сторона истца утверждает, что корпорация Старка допустила плагиат. Позвольте сразу уточнить — доказательства, представленные в материалах дела, не соответствуют стандартам. Более того, в одном из документов, датированном за два года до заявленного «плагиата», присутствует подпись инженера Старк Индастриз. Это прямое доказательство, что разработки принадлежали ответчику значительно раньше. — адвокат открыла папку, и в зале послышался лёгкий ропот — слишком тонкая, слишком маленькая стопка документов против внушительной папки оппонента. — Также, — продолжила она, перелистывая бумаги, — патент, на который ссылается истец, был зарегистрирован с нарушениями сроков. Ваша честь, я прошу обратить внимание на дату. — Она передала документ помощнику судьи. — Если бы юристы истца были чуть внимательнее, они бы заметили: на момент подачи их заявки технология уже находилась в открытом доступе. Судья нахмурился, а адвокат истца резко поднялся: — Возражаю! Это манипуляция! — Это факты, — спокойно ответила она, даже не удостоив его взглядом. — И последнее. Сторона истца утверждает, что корпорация Старка скопировала идеи. Но копия невозможна в случае, когда оригинал не способен воспроизвести заявленную технологию. Мы предоставляем технический анализ, в котором доказано: у компании-истца просто нет необходимых ресурсов, чтобы довести их собственный продукт до стадии прототипа. Иными словами — они судятся за то, чего никогда не создавали. Она замолчала. Зал притих. Судья склонился над документами, адвокат истца побледнел, а Старк довольно улыбнулся. — У вас есть ещё что добавить? — спросил судья. Шарлотта подняла глаза, холодные и ясные. — Только одно. Закон защищает не тех, кто громче всех кричит, а тех, кто способен доказать свои права. И на сегодняшний день все доказательства на стороне корпорации Старка. Тишина была оглушительной. Даже Старк не перебил её, хотя по лицу было видно, что в голове он уже сочиняет десяток саркастических реплик. Когда заседание закончилось и судья отложил решение, Старк вышел из зала, а она шла рядом. Он склонился ближе, чтобы пробормотать: — Знаешь, ты говоришь страшнее, чем некоторые мои оружейные системы. Может, мне тебя тоже запатентовать? Шарлотта остановилась, повернулась к нему, и её холодный взгляд пронзил его насквозь. — Попробуете — и я лично подам иск против вас. Он усмехнулся, подняв руки. — Ладно-ладно. Но предупреждаю: ты самая опасная женщина, которую я знаю. И это комплимент. Она ничего не ответила, лишь пошла вперёд, оставив его догонять.

***

Ночь накрыла город вязкой тьмой, и только свет настольной лампы разрезал полумрак её квартиры. Бумаги были разбросаны по столу хаотично, будто сама буря пронеслась по документам: отчёты о разрушении, свидетельские показания, фотографии с места происшествия, технические заключения о слабых балках жилого комплекса. На экране ноутбука мигал отчёт о числе пострадавших. Каждая строчка била в глаза так, будто её писали огнём. Шарлотта сидела, сгорбившись, в светло-серой футболке и шерстяных носках, но от её привычной холодной сдержанности не осталось и следа. Она держала в руках фотографию здания до обрушения и рядом — то, что осталось после схватки Питера. Обломки, дым, крики. На одном снимке — спасатели, вытаскивающие из-под бетонной плиты подростка с окровавленным лицом. Руки девушки дрожали так сильно, что бумаги шелестели и едва не рвались под её пальцами. Она закрыла глаза, и в темноте сразу вспыхнуло воспоминание — обрушившаяся плита, треск арматуры, чужой голос, полный боли. Перед ней будто снова оказался тот молодой парень, зажатый бетонной глыбой. Его глаза, полные ужаса, встретились с её воображаемым взглядом. И хотя она там не была, память нарисовала картину настолько чётко, что казалось — она стояла рядом, слышала его сиплый крик, видела, как его пальцы судорожно тянулись к воздуху. Девушка резко открыла глаза и потянулась к стакану воды. Вода оставляла на стекле мелкие капли, дрожала в её руке, как будто отражала её собственное состояние. Из ящика стола она достала маленький пузырёк. Белые таблетки перекатились внутри с сухим стуком. Она высыпала одну в ладонь и долго смотрела, как она лежит там, крошечная и такая весомая одновременно. Вдох. Выдох. Шарлота  бросила таблетку в рот, запив её холодной водой. Горький привкус быстро растворился, но осадок остался. Пальцы автоматически спрятали пузырёк обратно, глубже, туда, где никто не увидит. Это не была привычка, по крайней мере, она так себе твердила. Это было средство выстоять, не дать дрожи сломать голос в зале суда, не дать сердцу сорваться в самый неподходящий момент. Но с каждой такой ночью она всё отчётливее понимала — её спасение становилось её же слабостью. Шарлотта вновь уткнулась в бумаги. Она искала оправдания, факты, любые лазейки, которые могли бы смягчить вину Питера.  Строение было возведено с нарушениями — это она могла использовать. Несоблюдение строительных норм, ошибки подрядчика, скрытые дефекты. Всё это могло переложить часть ответственности с парня, которому всего двадцать два, и который сражался не за себя, а за тех, кто бы иначе погиб. Но каждый раз, когда её взгляд возвращался к фотографиям обломков и пострадавших, в груди всё сильнее сжималось. Её дрожащие руки гладили края бумаги так, будто она пыталась стереть реальность. Она закрыла глаза, позволив усталости на миг взять верх. И в полной тишине снова услышала отголосок того чужого, воображаемого голоса: помоги… Её веки дрогнули, но она заставила себя вернуться к делу. Потому что завтра ей придётся защищать Питера Паркера. И защищать так, словно на кону стояла не только его жизнь, но и её собственная. Судебное здание стояло величественно, обрамлённое колоннами, и по его ступеням уже шли репортёры, фотографы, журналисты. Она поднялась наверх так, словно вокруг не было ни камер, ни вопросов. Но стоило ей сделать шаг в пустой коридор за кулисами процесса, как сзади послышался лёгкий звук — не шаги, а знакомый шорох. Она остановилась: — Вы следите за мной? — её голос прозвучал жёстко, почти холоднее, чем мрамор стен. На секунду воцарилась тишина, а затем из-за колонны показался силуэт в красно-синем костюме. Человек-паук, стянув маску с головы, остановился напротив неё. Лицо Питера Паркера было серьёзным, совсем не детским. В его глазах мелькнула тревога, когда он увидел, как она незаметно, но всё-таки слегка сжала кулак, чтобы скрыть дрожь пальцев. — Я просто… хотел убедиться, что вы в порядке, — тихо сказал он, опустив взгляд. Она резко повернулась к нему, словно его слова ударили слишком близко к её барьеру. — В порядке? — её тон был сухим, отточенным. — Я адвокат, Паркер. Мне не нужно, чтобы подопечные заботились обо мне. Это моя работа — вытаскивать вас из грязи, в которую вы вляпываетесь. Питер поднял глаза и на секунду его лицо стало взрослым, серьёзным, совсем не мальчишеским. — Но я вижу, что вам тяжело. Её брови дрогнули, но голос остался ледяным. — Вам показалось. Всё, что вам нужно видеть сегодня, — это как я делаю свою работу. Адвокат шагнула мимо него, оставив лёгкий запах кофе и дорогого парфюма в воздухе. Питер остался стоять, держа маску в руках. Он хотел что-то сказать, оправдаться, признаться, что заметил её дрожь, её усталость, её человеческую слабость. Но впервые за долгое время он почувствовал, что, может быть, ей нужно не спасение, а право быть неприкасаемой. Шарлотта шла дальше, высоко подняв голову, и каждый её шаг гулко отдавался в коридоре. Внутри она всё ещё держа руками тот хрупкий баланс между силой и слабостью, но снаружи — никто, даже Питер, не должен был это заметить. Зал заседаний был переполнен. Тяжёлые дубовые лавки скрипели под весом журналистов, общественных активистов и любопытных, пришедших посмотреть на процесс: юный Человек-паук против государства и корпораций, чьи здания рухнули в бою. Камеры тихо щёлкали, записывая каждую деталь. Шарлотта вошла в зал первой. На ней был строгий белый костюм и черная блузка, застёгнутая до самой шеи. Волосы идеально собраны в гладкий узел, ни одной выбившейся пряди. В её движениях не чувствовалось ни спешки, ни усталости — только холодная уверенность. Никто не мог догадаться, что всего несколько часов назад её руки дрожали от воспоминаний и фотографий. Она заняла место у стола защиты, спокойно разложив документы. Ни один лист не шелохнулся, хотя её пальцы в первый момент едва заметно дрогнули. Она глубоко вдохнула, сделала привычный выдох и вернула себе холодный контроль. Питера ввели чуть позже. Он был в маске, в строгом сером костюме, который явно сидел на нём неловко. Но глаза выдавали в нём не мальчишку, каким его привыкли видеть, а взрослого мужчину, которому сегодня предстояло вынести приговор не только судей, но и всего города. Он поймал взгляд Шарлотты, но она лишь едва кивнула, показывая: держись и молчи. Прокурор начал с тяжёлых обвинений. Его голос был поставлен, каждое слово звучало так, будто он бил молотком по железу. — Ответчик, вступая в бой с преступной группировкой, допустил разрушение жилого дома, приведшее к гибели и ранениям мирных жителей. Никто не ставит под сомнение его героические намерения. Но разве героизм оправдывает человеческие жизни, раздавленные обломками? Разве можно называть защитником того, кто сам становится причиной катастрофы? В зале прошёл ропот. Питер опустил взгляд, словно эти слова били прямо в него. Шарлотта поднялась медленно, будто давая аудитории время ощутить напряжение. Её каблуки чётко застучали по паркету, когда она подошла к трибуне. Голос её был холоден, ровен и одновременно ярок, как луч прожектора в полной темноте. — Мой подзащитный — не бог. Он человек. Человек, который, в отличие от многих, не прячется за масками чиновников или толстыми кошельками. Он идёт туда, где люди гибнут, и делает всё, чтобы их спасти. Вы говорите о разрушениях? — Она подняла фотографию. — Это дом, построенный с грубейшими нарушениями строительных норм. Дом, который рухнул бы при первом же землетрясении или пожаре. Подрядчик сэкономил на материале, компания закрыла глаза ради прибыли. И вы хотите сказать, что виноват тот, кто вытаскивал людей из-под обломков, а не те, кто эти обломки создал? Судья строго поднял бровь, но зал загудел. Репортёры спешно делали пометки. — Вы обвиняете Питера Паркера в том, что он — человек, — продолжала она, её голос становился острее. — Но тогда, может, стоит обвинить всех нас, кто закрывал глаза на коррупцию и халатность? Он спас десятки жизней в тот день, когда здание рухнуло. Но никто из вас не говорит о том, сколько людей могло погибнуть, если бы он не вмешался. Прокурор попытался возразить: — Но факт разрушения остаётся… Шарлотта резко повернула голову, её зелёные глаза блеснули. — Факт халатности остаётся. Факт жадности остаётся. Факт того, что мой подзащитный — единственный, кто не отвернулся в момент опасности, остаётся. В её голосе зазвенел металл, и на секунду зал замолчал. Даже судья задержал взгляд на ней чуть дольше обычного, словно оценивая ту силу, с которой эта женщина держала зал. Питер наблюдал за ней, сидя на скамье. Его сердце билось так же быстро, как и ночью под завалами. Он видел её спину, прямую, холодную, и в этот момент понял — Шарлотта Блэквуд держала его жизнь в своих руках так же твёрдо, как держала сейчас папку с документами. Но он заметил и другое — в тот момент, когда она убирала фотографии обратно, её пальцы на секунду дрогнули. Совсем чуть-чуть. Никто, кроме него, не увидел бы этого. И именно тогда Питер понял — под этой маской железной женщины скрывалась хрупкая человеческая боль.

***

Суд закончился поздним вечером. Тяжёлые двери зала закрылись, вспышки камер ослепляли, журналисты напирали с вопросами, но Шарлотта прошла сквозь это облако суеты так, словно оно её не касалось. Холодный взгляд, отточенные ответы, высокий шаг на каблуках — идеальный образ неприступного адвоката. Она не оглянулась ни разу, даже когда Питер задержал на ней долгий взгляд. Он вышел через боковой выход. Нью-Йорк был влажным и пах асфальтом после дождя. Люди спешили домой, такси сигналили, но на углу здания суда стояла старенькая бабушка с корзиной цветов. Её руки были красными от холода, пальцы дрожали, но она терпеливо держала вязаную корзинку с небольшими букетами — ромашки, полевые астры, несколько роз, срезанных явно в чьём-то саду. Питер остановился. В его кармане шуршали купюры, и он, не раздумывая, выбрал букет из белых ромашек с веточкой лаванды. Цветы были простыми, неидеальными, но пахли домом и теплом. Он представил, как Шарлотта, вернувшись в пустую квартиру, снимает строгий костюм, остаётся наедине с тишиной и… просто ставит этот букет в высокий стеклянный стакан. Ей нужен был этот намёк на простоту. На то, что кто-то видит в ней не холодного адвоката, а женщину. — Десять долларов, сынок, — сказала бабушка. — Двадцать, — ответил он, протягивая купюры. — И… можно вас попросить? Он подошёл к мальчишке лет десяти, который стоял рядом, помогая бабушке таскать корзины. Питер наклонился и протянул ему ещё пару банкнот. — Видишь ту женщину? — он кивнул на Шарлотту, которая в этот момент спускалась по лестнице, окружённая фотовспышками. — Передай ей цветы. Только скажи, что это просто знак благодарности. Ничего больше. Мальчик с серьёзным видом кивнул и, пробравшись сквозь толпу, оказался у Шарлотты. Она уже собиралась пройти мимо, как вдруг тонкая рука протянула ей букет ромашек: — Это вам, мэм. Спасибо, что защищаете нашего Человека-паука. Журналисты тут же заметили это, вспыхнули камеры. Шарлотта замерла, её холодный взгляд скользнул от цветов к мальчишке, потом к толпе, но она не нашла того, кто стоял за этим жестом. Она взяла букет медленно, словно боялась обжечься. Внутри что-то дрогнуло, неуловимо, болезненно. Этот букет был не о победе, не о славе — он был о ней самой. О той, кто в свои двадцать шесть всё ещё могла позволить себе почувствовать, что о ней подумали, что её заметили, не как машину, а как женщину. — Спасибо, — сказала она мальчику, сдержанно, почти официально, но пальцы её крепче сжали стебли. Питер стоял в стороне, скрытый под капюшоном, и смотрел, как она, холодная, строгая, всё же не смогла скрыть того короткого мига — её губы едва заметно дрогнули, словно намек на улыбку. Он почувствовал странное тепло в груди — не как герой, спасший кого-то, а как мужчина, который сделал маленький шаг к женщине, которую хотел понять.

***

Шарлотта сбросила туфли у входа в свою квартиру, аккуратно повесила пальто, положила папку с делом на стол и только тогда вспомнила, что в руках всё ещё держит букет. Она поставила его на кухонный стол и несколько секунд просто смотрела. Белые ромашки были ещё влажные после дождя, тонкие стебли дрожали, будто сами пережили этот день вместе с ней. Лаванда источала мягкий, домашний запах — резкий контраст с холодным ароматом её дорогих духов. Шарлотта медленно достала высокий бокал, налила в него воду и опустила туда цветы. Вода зазвенела тонким звуком, когда коснулась стекла. Она провела пальцами по лепесткам ромашек, и те слегка согнулись под её прикосновением. Настоящая хрупкость — не та, которую можно спрятать за строгим костюмом или острыми словами. Девушка села за стол, локти оперлись о поверхность, и впервые за день её спина чуть ослабила напряжение. Взгляд не отрывался от цветов. Кто? — мелькнула мысль. Она видела глаза мальчишки, слышала его голос, но слишком хорошо знала, что такие жесты никогда не бывают случайными. В груди поднялось что-то странное, неприятно-теплое. Слёзы не пришли, нет, она давно их держала под замком. Но сердце стукнуло сильнее, словно этот букет разбил идеально выстроенный панцирь на тонкую трещину. — Глупо, — прошептала она в пустоту. — Это всего лишь цветы. И всё же пальцы снова коснулись лепестков. Ей хотелось представить, что это знак… не уважения, не благодарности, а чего-то большего. Чего-то, что у неё когда-то было и что она потеряла слишком рано. Она откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. В темноте за веками промелькнула короткая картина: дождь, толпа, и фигура в капюшоне, стоящая чуть в стороне. Она не видела его лица, но сердце, будто назло разуму, подсказало: он. Впервые за долгое время Шарлотта позволила себе не отмахнуться от этой мысли.