Kisses

Окна покрывались испариной, и в этом влажном мареве их дыханий всё казалось скрытым от мира — будто сама машина превратилась в отдельную вселенную, где не существовало ни законов, ни прошлого, ни чужих глаз. Только двое, скидывающие с себя остатки мокрой одежды и с каждым прикосновением снимающие слой защиты, застывший на них годами. Шарлотта чувствовала, как холод улицы уступает место жару их тел, как его руки дрожат от желания, но не от нетерпения — от борьбы внутри. Питер тянулся к ней всем телом, а сознание удерживало его, подсказывая, что так не должно быть: не здесь, не так, не в этот момент.  Когда её губы слились с его, Питер оказался совсем не тем застенчивым мальчишкой, которого она знала по случайным смешкам и неуклюжим подкатам; в поцелуе он был острым и горячим, как кислород после удушья, — губы его плотные, чуть шершавые, касались её так, будто запечатывали какие-то старые раны. Она чувствовала, как его подбородок легко цепляет её нижнюю губу, как нос цепляет кончик её, как в поцелуе вдруг проскальзывает какая-то звериная твёрдость: не грубость, а решимость; не просто жадность, а первобытная потребность защищать, брать и держать. Его дыхание — тёплое, пахнущее солью пота и мятой — обволакивало шею, и в каждом прикосновении пальцев, в каждом легком толчке бедрами была та самая сила, о которой она раньше думала лишь в головокружительных мифах: он был похож на Ареса — грозного, мускулистого, обжигающего, готового в любой момент разгореться войной, но в её случае эта война была спрямлена внутрь, на неё саму, и в ней не было ни гнева, ни разрушения — была лишь сжатая концентрация энергии, обращённая на спасение. Когда она положила его ладонь себе на горло, он сначала отдёрнулся, но потом — словно почуяв, что её жест не ради боли, а ради доверия — ответил иначе: не отталкиванием, а ещё более жёстким обхватом, рёбра его ощутились под ладонями, мышцы шеи застыли, и в том сжатии было и рыцарство, и звериная собственническая ревность. Она думала о нём и как о цепном псе, потому что он появлялся по её зову, потому что отвечал на её просьбы снова и снова, как верная собака; но в ту же секунду понимала — он не только это. В его взгляде мелькала старая рана, как у воина, оттого ей хотелось не только использовать его, вобрать как лекарство — ей хотелось быть тем, ради чего он будет сражаться. Он был её ручным псом и одновременно тем, кто мог бы стать щитом и мечом, тем, кто способен не просто приходить «по команде», а оставаться, сражаться и лечить. Он попробовал удержать себя на грани нежности, но её стон сорвал с него все тормоза. Питер поднял её ногу на своё плечо, движение вышло резким, мужским, но взгляд — всё ещё умоляющим, проверяющим, не сделал ли он больно. Она выгнулась, открылась ему, и от этого его тело напряглось до предела. Ему нравилось в ней всё: изгибы её спины, светлые пятна кожи под каплями пота, дрожь в её пальцах, когда она цеплялась за него, словно за единственную опору в этой реальности. Он ощущал, как её ногти впиваются в кожу его плеч и спины, оставляя следы, и это жгло, но жгло приятно, словно подтверждение: «Я здесь. Я чувствую. Я с тобой». И это было взаимно, Шарлоте нравилось это. Шарлоте нравился он. Именно сейчас. В этот момент. Когда она видит, как пульсирует его член, когда она видит, как вздымается его грудь. Глаза мутные, темно-карие смотрели на нее и она попыталась запечатлить этот момент в памяти, он с её размазанной красной помадой на губах, с её следами поцелуев на торсе, с растрепанными, мокрыми волосами. Питер выглядел, как божество. Нет. Сейчас он им являлся и она хотела растворится в нем и в его запахе.  Парень обхватил член рукой и провел по клитору, заставив девушку выгнутся еще сильнее ему навстречу. Он играл не только с ней, но и с собой. Всё это произошло неожиданно, не так как он представлял — на белом постельном белье. А сейчас она перед ним нагая, дрожит от его прикосновений, как никто не дрожал, лежит на кожаных креслах своего автомобиля, такая красивая — и только для него. Не для Старка. А для него. Для Питера Паркера.  Почему-то злость обрушилась на него и он резким толчком вошел в неё, девушка вскрикнула, но крик смешался со стоном, таким тонким, таким желанным. И Питер задумался о том, что Тони Старк его никогда не услышит, потому что он будет ловить каждый её вздох и выдох. Парень сделал еще один толчок во всю длину и замер, смотря на то, как она прикусила нижнюю губу.  Её тело принимало его, но взгляд — отводил. Она боялась показать, насколько сильно это её задело, как глубоко внутри она уже отдала ему часть себя. Тогда его пальцы, горячие и уверенные, подняли её подбородок, заставили встретиться глазами. В его взгляде не было мальчишеской застенчивости — там горела решимость мужчины, который хотел видеть её настоящую, без масок, без щитов. — Направь меня. Скажи, как надо, — прошептал он, голосом хриплым и честным, без попытки казаться опытнее, чем он был. Её сердце заколотилось быстрее от этой уязвимости. Он не боялся признаться в своём незнании, и это обезоруживало. — Просто… — выдохнула она, стараясь отвернуться, пряча смятение, но его рука настигла её щёку, вернула к себе. — Не прячься. Пожалуйста. — и эти слова, сказанные так мягко, так требовательно, пробили её защиту окончательно. Его губы снова нашли её, и поцелуй стал другим — не сдержанным, не осторожным. В нём была вся жадность, накопившаяся в их взглядах, во всех ночах, где они думали друг о друге. Его тело двигалось в ритме, который сам по себе был признанием: «Ты моя. И я твой». И с каждым толчком она чувствовала не только физическое удовольствие, но и то, как её сломанная душа пытается найти опору в нём. Её дыхание давно уже сорвалось на резкие, рваные вздохи, которые глохли в замкнутом пространстве машины. Питер был до жути вынослив, и это одновременно сводило её с ума и пугало. Она знала мужчин, которые торопились, которые брали своё и оставляли её ни с чем, а он… он будто сознательно тянул её на край, вёл на тонкой грани, где тело молило о разрядке, а он всё ещё держал её, всё ещё управлял ритмом. Казалось, он ждал от неё чего-то — слова, признания, почти молитвы: «Пожалуйста, помоги». Но она этого не произносила, гордость мешала, а он не отпускал. Иногда он двигался так стремительно, что в её голове мелькала паническая мысль: я не выдержу, я убегу. Но стоило ей дернуться, он хватал её крепче, прижимал бедра к себе так, что сбежать было невозможно, так, что каждый её вдох становился частью его ритма. Другой раз он вдруг резко останавливался, будто испытывал её, заставляя корчиться от желания и злости, ерзать бёдрами в тщетных попытках вернуть движение. Тогда он просто смотрел на неё — в упор, так внимательно, что у неё вспыхивали щёки, и от этого взгляда хотелось либо кричать, либо упасть ниц. Она кусала губы, пытаясь хоть так удержаться от стонов, и он это видел. Видел её сопротивление, её ломку, её желание. И когда в очередной раз она впилась зубами в свою губу до боли, он поднял руку, провёл пальцем по её влажному рту и тихо, низко, почти звериным голосом прошептал: — Кусай меня. Эти слова прожгли её насквозь, заставили её грудь вздрогнуть, а пальцы вцепиться в его плечи. Она не выдержала и рухнула в пропасть, тело задрожало, выгнулось, каждый нерв вспыхнул огнём, и она впервые за долгое время позволила себе полностью отдаться моменту. Но он… он не кончил. Его тело оставалось напряжённым, мышцы играли под её ладонями, дыхание сбивалось, но он не отпускал себя. Напротив — продолжал, снова и снова входил в неё, молил о большем уже не словами, а ритмом, силой, страстным взглядом. Его руки сжимали её бёдра, его губы тянулись к её коже, и в этом бешеном, почти безумном продолжении она поняла — ему мало, он жаден не телом, а ею самой. Ему нужна не только её страсть, ему нужна её капитуляция, её признание, её безоговорочное «да». И когда она тяжело задыхалась, когда её тело ещё дрожало после разрядки, он шептал в её ухо так, будто молит: — Ещё… пожалуйста… дай мне ещё. Её тело ещё содрогалось в послевкусии, дыхание рвалось, грудь вздымалась, но Питер не отпускал её. Он был горячим, обжигающим, словно сама сталь, раскалённая до бела, — и в этот момент Шарлотта поняла, что она не управляет ситуацией, не она ведёт игру, как привыкла всегда, а он. Она ожидала, что он даст ей время прийти в себя, но Питер продолжал двигаться, всё глубже, всё настойчивее. Она вздрогнула, почти умоляя взглядом, но в ответ увидела лишь его горящие глаза, в которых не осталось и намёка на мальчишескую робость. Это был не неловкий Паркер, которого она знала раньше. Это был мужчина — до жути сосредоточенный, до безумия упрямый, жаждущий её целиком. — Питер… — её голос сорвался, и в этом звуке было всё: усталость, наслаждение, испуг и желание. Он наклонился, прижал её запястья к сиденью, заставил смотреть прямо в глаза. Парень выглядел как бог войны — Арес, безжалостный и прекрасный, как будто созданный, чтобы брать силой. Но за этой яростью был он сам, её Питер, тот, кто держал её, когда она падала, кто спасал, даже когда она не просила. — Ещё, — прохрипел он, голосом, от которого у неё побежали мурашки. — Я не отпущу тебя так. И она сдалась. Она разжала пальцы, перестала сдерживать стон, перестала сопротивляться и отдалась его ритму. Её тело откликалось на каждое его движение, она тянулась к нему, царапала его плечи, оставляя следы. Он был неутомим, его сила сводила её с ума. С каждым толчком она всё яснее понимала: это не просто страсть, не просто физика. Это была его жажда быть внутри неё полностью, не только телом, но и жизнью. Она снова достигла пика, на этот раз громко, сорвавшись на крик, и в тот же миг его удерживаемое до предела напряжение прорвалось. Он дернулся, вцепился зубами в её плечо, будто боялся потерять её в этот момент. Его руки, которые могли убивать, сейчас дрожали, обнимали её так, будто она была самым хрупким созданием в мире. Девушка чувствовала, как его дыхание срывается, горячее, прерывистое, как он тяжело оседает на неё, всё ещё прижимая, но уже не с яростью — а с отчаянием. И в эту секунду, когда они оба обессилено лежали на тесном заднем сиденье, она вдруг поняла, что Питер для неё — не просто цепной пёс, который прибежит по зову. Он был её богом войны, её защитой и её слабостью одновременно. Он был больше, чем инструмент, больше, чем мальчишка, больше, чем любовник. Он был мужчиной, которому она позволила войти туда, куда не пускала никого. И от этой мысли ей стало страшно.

***

Она лежала на его груди, чувствуя, как под её щекой подрагивает кожа и гулко бьётся сердце. Его дыхание ещё сбивалось, но не от усталости — в нём чувствовалась некая осторожность, будто он боялся разрушить хрупкий момент. Шарлотта скользнула ладонью по его ребрам, задержалась на его животе, и на секунду ей показалось, что они оба — не в этой глуши, не в мокрой машине, а где-то в мире, где всё просто. Где не существует суда, Старка, прошлого. Только они. Мысль кольнула её так остро, что она вздрогнула. Слишком идеализировано. Слишком наивно для неё — женщины, которая привыкла строить стены и разрушать чужие иллюзии. И всё же рядом с ним ей хотелось быть подростком, той самой девчонкой, которой не дали повзрослеть нормально. Его тепло возвращало её к себе настоящей. Питер чувствовал её напряжение. Его пальцы неуверенно скользнули по её спине, и он закрыл глаза. «Не могу отпустить», — признался он себе. Но тут же мысль ударила сильнее: «А имею ли я право?» Слишком молода ли она для него? Или наоборот — слишком он юн для неё? Слишком разные судьбы, слишком много боли. Он сжал её плечи, как будто в этом прикосновении искал ответ, и вдруг понял, что не может больше хранить в себе то, что разрывает его изнутри. Она, будто почувствовав, приподняла голову и встретила его взгляд. В её глазах был вызов и страх одновременно. А в его — решимость и мягкость, странное сочетание, от которого её сердце ухнуло вниз. — И кто мы теперь друг другу? — тихо спросила она, лежа на его груди, улавливая, как сердце Питера бьётся быстро, но ровно, будто в нём скрыта сталь, которой раньше она не замечала. Его пальцы лениво перебирали её волосы, иногда запутывались в пряди, и от этого жеста Шарлотта чувствовала себя не женщиной с багажом, не юристом, а просто девчонкой, которая впервые позволяет себе быть уязвимой. Внутри грыз страх. Всё слишком реально. Слишком близко. Она знала: стоит дать волю — и больше не сможет спрятаться за стенами, которые строила годами. Но рядом с ним — хотелось. Хотелось, чтобы он взял всё это бремя на себя. Чтобы его плечи выдержали её боль, её прошлое, её гнев. Питер наклонился к её лицу, и, почти касаясь её лба, тихо прошептал, пряча в словах и нежность, и тревогу: — Это я должен тебя спросить. Его голос дрогнул, но в глазах мелькнула решимость. Он провёл рукой по её прядям, задержался на виске. Девушка замолчала. Вела себя сейчас как подросток, но почему-то так и хотелось, чтобы всё это продолжалось. Чтобы хотя бы рядом с ним он взял на себя все проблемы — её и свои. Девушка крепче прижалась к нему, но его губы чуть заметно дрогнули. — Мы можем забыть и разойтись, — наконец сказал он. — Я опять стану тем самым паучком, который приносит много проблем, как раньше. Она чуть приподняла голову, взглянула прямо в его глаза. Там не было мальчишеской наивности — только взрослый мужчина, переживший слишком многое. — Как раньше уже не будет. — Знаю… — ответил Питер и, будто подтверждая свои слова, прикрыл её обнажённые ягодицы краем своей куртки. Жест вышел почти инстинктивным — защитить, даже от тени. Шарлотта тихо усмехнулась и, коснувшись носом его шеи, прошептала так, словно делилась запретной тайной: — Мы одни в этой глуши, никто не заметит. Парень напрягся, его дыхание сбилось, но слова сорвались тихо, тяжело: — Не хочу, чтобы тебя такую видели… кроме… Она чуть отстранилась, её глаза сверкнули, губы дрогнули: — Кроме тебя? Он кивнул почти незаметно. — Если отвечу да, то ты мне разрешишь? Она улыбнулась, но в этой улыбке было больше огня, чем лёгкости: — Посмотрим на твоё поведение, паучок. Питер не выдержал — усмехнулся, но тут же посерьёзнел. Его взгляд пронзал, его руки крепче сжали её талию, будто он боялся, что она исчезнет. — Так это твоё немое согласие стать моей девушкой? Пауза длилась вечность. Её сердце билось так сильно, что она боялась, он услышит. И всё же она выдохнула: — Да. Её слова повисли в воздухе — простое «да», которое прозвучало так буднично, будто она заказала кофе, а не подписала приговор их судьбе. Питер замер, словно не сразу поверил. Его руки, ещё секунду назад осторожные, будто боявшиеся раздавить её, крепче сомкнулись на её талии, будто он боялся, что она передумает. — Ты серьёзно? — тихо, почти шёпотом, спросил он, всматриваясь в её глаза так, словно искал там подтверждение. Шарлотта лишь чуть приподняла подбородок, усмехнулась уголком губ и снова уткнулась носом в его шею. — Разве я шучу? Питер выдохнул. В его глазах мелькнула решимость, которую она давно не видела: не мальчишеская горячность, а уверенность мужчины, который наконец понял, чего хочет. Он перевернул её так, что она оказалась под ним, и, накрыв её мокрой кофтой сильнее, сказал: — Тогда это не я твой паучок. Это ты теперь моя. Она дернулась, будто хотела что-то возразить, но его губы накрыли её так резко и уверенно, что слова застряли в горле. Его поцелуй был другим — не осторожным и не дерзко-животным, а уверенным, почти властным. Она впервые ощутила, что Питер больше не играет в роль. Он сам, настоящий, без оглядки, без страха, что не дотянет до её уровня или до уровня Старка. — Знаешь, — выдохнул он между поцелуями, — я ведь мог уйти. Держать всё в себе. Притворяться, что мне не всё равно. Но я больше не могу, Шарли. Она сжала его лицо ладонями, заглянула в глаза и тихо прошептала: — А если я скажу, что мне страшно? Что я боюсь тебя сломать, как всё вокруг? — Тогда я сам тебя удержу, — твёрдо ответил он. — Даже если ты захочешь сбежать. И словно в подтверждение своих слов он прижал её сильнее, крепко, так что она почувствовала, как его сердце колотится в унисон с её собственным.