The end?

Коридоры были пусты. Только гул её каблуков отдавался от холодного мрамора, словно даже стены знали — она возвращается с очередного собеседования. Ей улыбались, жали руку, но в глазах читалось одно: её прошлое, её имя и слишком громкие тени позади. В груди снова закололо. Она сама не заметила, как мысли вернулись к Старку. Чёртов Тони. Подло. Подло вытолкнул её под камеры, заставил признаться, вывернул её нутро перед миром. Но ведь он сделал это ради компании. Ради имени. Ради… неё? Или она сама так хочет думать? Шарлотта почти усмехнулась.  — Я не виню его. Это нужно было. Так правильно. Он сильный. А я бы иначе не смогла. — Эти слова были оправданием — тихим, ядовитым, но необходимым, чтобы не разрушиться до конца. Она была так погружена в эту бесконечную внутреннюю защиту, что не заметила шагов позади. Только когда чья-то рука резко схватила её за запястье, сердце ударило о рёбра, и крик застрял в горле. — Чёрт! — она едва выдохнула, когда Питер рывком затащил её за угол. Туалет. Холодные стены. Запах дешёвого моющего. Его ладонь на её плече. — Ты что творишь?! — голос её дрогнул, но возмущение звучало больше для приличия. Парень не ответил сразу. Его дыхание было тяжёлым, горячим, глаза горели так, будто весь гнев, вся ревность и бессилие, копившееся недели, нашли выход именно здесь. Он не спрашивал, не объяснял — просто прижал её к стене, так, что её спина ощутила холод плитки, а тело напряглось до боли. Девушка попыталась сказать ещё что-то — оправдаться, оттолкнуть, спросить зачем. Но не успела. Его губы резко впились в её губы. Поцелуй был дерзким, почти грубым, не дававшим выбора. Не нежность — требование. Не просьба — приказ. Он словно хотел доказать, что она принадлежит ему, что Старк может распоряжаться её карьерой, её прошлым, но не её сердцем. Шарлотта замерла. Внутри боролись два мира: голос разума, который всё ещё оправдывал Тони, и огонь, который рвался наружу вместе с Питером. Она чувствовала его руки на своей талии, как он вжимает её ближе, как его пальцы дрожат — не от страха, а от силы, которую он удерживает из последних сил. — Он зол… Он не спрашивает. Он просто забирает, — пронеслось в голове. И от этого ей стало страшно… и сладко одновременно. Девушка почувствовала, как его дыхание обжигает её кожу, когда он склонился ближе. Она не выдержала и сама пошла на дерзость — сжала пальцами его волосы на затылке и резко оттянула их назад, открывая вид на мужской кадык. Он дернулся от неожиданности, но не отстранился — наоборот, дыхание сбилось, стало тяжелее, словно сам этот жест, её власть, его заводили. Она тихо хихикнула, будто издевалась над тем, что даже такой сильный мужчина способен дрожать от простого движения её пальцев. Руки Питера тут же сжали её ягодицы — сильно, почти болезненно, но так жадно, что она не могла даже возмутиться. Он будто боялся отпустить, будто хотел вдавить её в холодную кафельную стену. — Набросился на меня, — прошептала она с лукавой усмешкой, но голос дрожал. — Давно так хотел сделать, — засмеялся он в её шею, его горячие губы почти обжигали кожу, а смех вибрацией отдавался по всему её телу. Она зажмурилась, когда он снова прижался сильнее, их тела сплелись так тесно, что она чувствовала каждое его движение, каждое биение его сердца. Страх быть пойманной только подогревал. — Нас могут услышать, — еле слышно прошептала девушка, торопливо застегивая верхние пуговицы блузки, словно пытаясь вернуть контроль. Но его пальцы остановили её. Медленно, намеренно, он разжал её дрожащие руки и сам провел по ряду пуговиц, играя с ними, пока одна не поддалась. Ткань раскрылась, и холодный воздух коснулся её кожи. Он оттянул ткань и оголил грудь, прижался губами, и из её горла вырвался тихий стон, который она тут же прикусила губами, но уже было поздно — звук эхом разошёлся по пустому помещению. — Думаешь, Старк не додумался провести шумоизоляцию в таком месте? — хрипло прошептал он, губами скользя по её телу. — Питер… — выдохнула она, но в её голосе не было ни решимости, ни протеста — только слабость, которой она так боялась. — Молчи, — его губы закрыли её слова, и она утонула в его поцелуе. Он был резкий, грубый, но в нём чувствовалась такая жажда, что она не могла оторваться. — Неугомонный, — сдавленно улыбнулась она сквозь поцелуй, когда он снова прижал её бёдрами к стене. — Это гормоны, — ответил он, не скрывая смеха и страсти одновременно, а его руки сжали её талию так, будто он боялся, что она исчезнет. А потом резко опустил голову, всё ещё держа её ладонями за талию, но теперь не с той необузданной страстью, а с каким-то отчаянным страхом. Его глаза — обычно мягкие, юные — теперь были потемневшие, растерянные. — Прости, — выдохнул он, не сразу поднимая взгляд. — Прости, я… не должен был. Она молчала, лишь слегка тронула его щеку кончиками пальцев. Его кожа была горячей, будто от стыда или напряжения. Её пальцы дрожали, но не от страха — от осознания того, как сильно он влияет на неё. — Питер… — начала она тихо, но он перебил. — Я не хочу, чтобы это было просто… — он запнулся, будто боялся подобрать неверное слово. — Чтобы это было просто вспышкой. Чтобы ты потом смотрела на меня и видела… кого-то временного. — Он тяжело выдохнул, отстранился всего на шаг, но не убрал рук. — Я устал быть случайностью. В жизни Старка, в жизни людей, в твоей. Я хочу быть чем-то настоящим. Хочу, чтобы ты не бежала, — сказал он почти шёпотом, будто боялся услышать собственные слова. Шарлотта не ожидала этого. Она смотрела на него, как будто впервые видела не парня, а мужчину. Не того юного Питера, что всегда шутил и прятал эмоции за маской «спасателя», а человека, уставшего бороться. Его плечи дрожали, дыхание было прерывистым, взгляд — прямой, без фальши. — Ты не понимаешь, — прошептала она, сжав его запястья. — Всё, чего я касаюсь, ломается. Я ломаю людей, Питер. Я... не могу снова пустить кого-то так близко. — Тогда пусть ломается, — тихо сказал он. — Я сам придумаю, как собраться обратно. Эти слова ударили в неё сильнее любого поцелуя. Всё внутри неё сжалось — вина, нежность, страх, странное облегчение. Он говорил не как мальчик, не как герой. Он говорил как человек, которому больно, но который всё равно выбирает её. Питер осторожно провёл пальцем по её подбородку, заставив поднять взгляд. — Я не прошу обещаний. Просто будь рядом. Не как адвокат, не как защитник, не как та, кто должна держать всё под контролем. Просто… будь собой. Он смотрел на неё так, будто боялся, что одно неверное движение разрушит этот хрупкий момент. И впервые за долгое время Шарлотта позволила себе не быть сильной. Позволила, чтобы кто-то другой держал её. Она кивнула — едва заметно, но для него этого хватило. Он тихо обнял её, прижимая к себе, пока напряжение не растаяло в тишине.

***

Солнце садилось медленно, будто само не хотело покидать этот вечер. Легкий ветер с реки доносил запах воды, соли и чего-то сладкого — может, мороженого из ближайшей палатки. Шарлотта шла по набережной, держа поводок в одной руке и бумажный стаканчик с кофе в другой. Рядом шел Питер — без маски, без роли, просто парень в старой серой толстовке, со спутанными волосами и тем самым взглядом, в котором то и дело отражалось солнце. Уже их собака с умным взглядом и забавным коротким хвостом, то и дело останавливалась, чтобы обнюхать всё вокруг, а потом важно шагала дальше, словно проверяла границы их прогулки. — Твоя собака ведет себя как начальник охраны, — хмыкнул Питер, сунув руки в карманы. — Он и есть начальник охраны, — ответила она спокойно. — По крайней мере, он не устраивает допросы, как некоторые. — Ты про Старка? — Я про всех мужчин, которые думают, что знают, что для меня лучше, — усмехнулась она, и Питер понял — тонкая грань между шуткой и правдой проскользнула в её голосе. Они шли медленно, никуда не спеша. Люди вокруг смеялись, катались на велосипедах, дети гоняли мяч. Всё выглядело так… нормально, что даже неловко. Никаких костюмов, судебных процессов, угроз, криков, таблеток. Только ветер, солнце, и это редкое ощущение лёгкости. Питер остановился и посмотрел на реку. — Странно, да? Мы столько времени живём в мире, где каждое утро может начаться с сирены и взрыва, а тут — просто… тишина. — Не пугай тишину, — сказала она тихо, делая глоток кофе. — Она редкая. — Редкая, как ты? — Хм, я бы сказала, как момент, когда ты не лезешь в неприятности, — парировала она. Он засмеялся, и этот смех — чистый, настоящий — словно развеял последние остатки её внутреннего напряжения. Пес внезапно потянул поводок, залаял на утку и сорвал с Шарлотты равновесие. Она чуть не пролила кофе, а Питер, не успев сдержать реакцию, поймал её за талию. Их тела почти соприкоснулись, и на секунду всё замерло. Его руки были горячими, её дыхание сбилось. Она подняла взгляд — эти глаза, полные смущения и чего-то тёплого, чего не было в них в начале. — Тебе нужно научиться держаться увереннее, — сказал он, отпуская её, но не сразу. — Или тебе нужно научиться не ловить женщин на каждом углу, — ответила она. — Это… не я, это сила притяжения, — улыбнулся он, а она закатила глаза. Пара пошла дальше. Собака, довольная вниманием, теперь шла впереди, будто гордилась тем, что стала причиной их случайного столкновения. Потом они присели на лавочку, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт. Шарлотта сняла очки, откинулась на спинку, и впервые за долгое время позволила себе просто смотреть. Не анализировать, не думать, не держать всё под контролем — просто быть. — Знаешь, — сказал Питер после паузы, — когда я был младше, я думал, что любовь — это когда тебя накрывает с головой. Что она как взрыв, после которого всё уже не то. — А сейчас? — спросила она, не отводя взгляда от воды. — Сейчас думаю, что любовь — это когда ты идёшь рядом. Молча. Просто потому, что хочешь идти рядом. Шарлотта  повернула голову, посмотрела на него — и на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Мудро для парня, который вчера чуть не врезался в мусорный бак, спасая голубя, — заметила она. — Голубь был в опасности! — Голубь ел картошку фри. — Это тоже опасность. Холестерин, — невозмутимо ответил он. Девушка не выдержала и рассмеялась — звонко, по-настоящему, как не смеялась давно. И этот смех, отражаясь от воды, казался для него наградой. Питер посмотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрят на чудо — не громкое, не фейерверк, а то, которое случается, когда вдруг понимаешь: жив, рядом человек, и всё остальное — не так важно. Шарлотта вздохнула: — Знаешь, иногда я думаю, что счастье — это когда просто не больно. — А я думаю, — тихо ответил он, глядя вдаль, — что счастье — это когда кто-то идёт рядом и не боится твоих ран. Она посмотрела на него, на эту лёгкую улыбку, на лохматые волосы, выбившиеся на лоб, и неожиданно почувствовала, что действительно не больно. Может быть, впервые за долгие месяцы. И когда они встали, чтобы идти дальше, ветер поднялся чуть сильнее, будто сам подталкивал их вперёд. Пес радостно залаял, а Питер, щурясь на закат, сказал: — Кажется, этот вечер всё-таки победил Старка. — Не обольщайся, — ответила она, усмехнувшись. — Утром он всё равно найдёт способ вернуть себе первое место. — Тогда я просто украду у него вечер.

***

На кухне пахло ванилью и жареными тостами. Утро выдалось ленивым, солнечным — таким, что хочется пить кофе прямо из кастрюли и ходить босиком по плитке. Шарлотта стояла у плиты, в длинной рубашке, перехваченной на талии поясом, и с намазанной мукой щекой. Она пыталась перевернуть блин, но половина теста всё равно соскользнула обратно в сковородку. — Это… было задуманное движение? — с осторожностью спросил Питер, стоявший у барной стойки с весами и ноутбуком. — Это было искусство. Современное. В стиле кулинарный сюрреализм, — не моргнув глазом ответила она, бросая на него прищуренный взгляд. — И если ты сейчас скажешь что-то про калории — я вылью тесто тебе в капюшон. — Даже не думал, — поднял он руки в притворной защите. — Я просто подсчитываю белки и жиры. Сегодня у меня день ног, мне нужно… — Нормально поесть, — перебила она, доставая из холодильника банку сгущёнки. — А не эти твои протеиновые штуки из космоса. Парень закатил глаза, но не смог удержаться от улыбки. Питер выглядел иначе, чем раньше — в домашней обстановке он переставал быть героем, превращаясь в обычного парня: немного небритого, с растрёпанными волосами, с футболкой, испачканной мукой. Даже очки он надевал теперь реже — и это почему-то раздражающе шло ему. — Ты понимаешь, — продолжал он, печатая что-то в ноутбуке, — одна порция блинов со сгущёнкой — это половина суточной нормы сахара. — Отлично, — кивнула она, подцепляя блин лопаткой и бросая его ему на тарелку. — Тогда съешь две порции и закроешь дневную норму. — Шарлотта… — Питер, — парировала она с тем же тоном, глядя ему прямо в глаза. — Перестань быть своим личным тренером хотя бы на выходных. Он вздохнул, взял вилку и попробовал. И мгновенно смягчился — блин оказался действительно вкусным, хрустящим по краям и сладким от ванили. — Ладно, — сдался он. — Это вкусно. — Вот видишь. Иногда стоит расслабиться. Девушка подошла ближе, опершись на стойку напротив него. Питер жевал, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица, но в его глазах уже прыгали искорки. — Не смей… — начал он, заметив, как она достаёт ложку и подцепляет сгущёнку. — О, я смею. — Шарлотта, нет. — Шарлотта — да, — сказала она и мазнула ему сгущёнкой по носу. Питер оторопел, потом засмеялся. И прежде чем она успела отступить, он поймал её за запястье, подтянул ближе и, не отводя взгляда, провёл пальцем по своему носу — потом по её губам, оставив там след сгущёнки. — Теперь ты вся в сахаре, — тихо сказал он. — А ты — липкий. — Это… комплимент? — Возможно. — Она улыбнулась. — Если продолжишь хорошо себя вести. Он кивнул, взял ещё один блин — и, словно нарочно, протянул ей половину. — Тогда давай делить пополам. Всё — даже сгущёнку. — Даже Старка? — хмыкнула она. — Особенно Старка, — усмехнулся он. Шарлотта поймала себя на мысли, что вот — это и есть, возможно, то, чего она так боялась. Нормальная жизнь. Без адреналина, без страха, без таблеток. Только кухня, солнце, кофе и парень, который ест блины, будто это что-то священное. — Скажи честно, — сказала она после паузы,— Ты всё ещё подсчитываешь калории? — Нет, — пожал он плечами. — Сейчас я считаю улыбки. — И сколько у меня? — Десять из десяти. Но я всё ещё пересчитываю. Она тихо рассмеялась, качнув головой. И вдруг поняла — даже если завтра всё снова рухнет, этот утренний смех, липкие пальцы и ваниль в воздухе останутся. А значит — жить всё ещё стоит.

***

С утра всё было слишком правильно. Солнце било в окна офиса, будто издеваясь над усталостью Шарлотты. Её кофе давно остыл, но рука все еще привычно касалась кружки — как будто удерживая последнюю грань спокойствия. Бумаги громоздились на столе, уведомления сыпались на телефон, в голове звенел бесконечный гул. А потом в дверях появился Старк. Без приветствия, без привычной шутки, без своего фирменного «ну как там наша юридическая богиня». Он стоял в проеме — серый костюм, руки в карманах, тень на лице, глаза холодные, уставшие, будто он давно перестал спать. — Ты обещала мне отчёт по делу Хэммонда к девяти. Сейчас уже половина одиннадцатого. — Голос был ровный, почти металлический, но под ним дрожал раздражённый сарказм. Та нота, которая резала больнее, чем крик. — Я работала над ним всю ночь, — устало выдохнула она, — но если бы кое-кто не требовал по сто дел в день, я, возможно, даже успевала бы вовремя. Он усмехнулся. Коротко. Сухо. Без тени тепла: — Ну прости, что я требую от тебя делать твою работу, Шарлотта. Девушка сжала зубы. Его тон. Этот холод. Эта власть, которой он пользовался с таким хладнокровием, будто даже не замечал, как она ломается под ним. — Знаешь, иногда кажется, что без меня твоя компания бы развалилась. — Возможно, — кивнул он, — но тогда ты не смогла бы каждый день доказывать себе, что ты незаменима. Он знал, куда бить. И ударил точно. Юрист отвела взгляд, не желая показывать, как сжимается грудь, как обида жжёт под кожей. Её голос дрогнул — тихо, но ядовито: — Может, тебе стоит найти другую. Ту, кто будет работать не уставая, не жалуясь, не живой человек, а робот. — Может, стоит, — ответил он с тем же холодом, не моргнув. — Но роботы не целуются с начальством. Мир будто остановился. Эта фраза — выстрел. Девушка замерла, её пальцы вцепились в край стола. — Значит, так ты это видишь? — её голос был низкий, срывающийся. — Поцелуй как сделку? Он замолчал. Лишь секунду. Но в этой секунде было всё — и сожаление, и раздражение, и усталость. — Я вижу это как ошибку, Шарлотта. — тихо, без эмоций. — Одну из многих. Она отвернулась. Не ответила. Если бы сейчас сказала хоть слово — сорвалась бы. Кричала бы, плакала бы, ударила его. Но вместо этого просто прошла мимо него. И прямо у дверей столкнулась с Питером. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в мятой рубашке, с глазами, которые выдавали бессонную ночь. — Он опять на тебя наехал? — спросил тихо, но в голосе зазвенело что-то острое, ревнивое. — Не сейсас, — отрезала она, хотя знала, что именно это он воспримет как удар. — А когда, Шарлотта? Когда тебе удобно? Когда ты закончишь играть в ледяную королеву, которую никто не должен спасать, но все почему-то спасают? Её кулаки сжались. Она едва сдерживалась, чтобы не накричать. — Питер, уйди. — Ты думаешь, он лучше? — резко. — Думаешь, я не вижу, как он пользуется тобой? — Хватит! — выкрикнула она. — Ты просто мальчик, который не умеет проигрывать! Молчание. Паркер посмотрел прямо в неё, глаза стекленели. — Тогда почему ты не уволилась? Почему ты всё ещё здесь, Шарлотта? Она не знала. Ответ застрял в горле. Потому что без этого хаоса она не знала, кем быть. Потому что Старк был не просто начальником — он был якорем, раздражающим, но удерживающим её на плаву. Потому что она боялась. Он понял по её взгляду. И просто кивнул, отступил. — Знаешь… ты сама себя губишь. Девушка смотрела, как он уходит. И вдруг ощутила ту самую дрожь. Старый, мерзкий зов. Таблетки. Она чувствовала, как будто её тянут обратно — туда, где нет боли, где всё ровно, тихо, безопасно. Но она сжала кулаки. Нет. Не сегодня. Шарлотта вышла из здания. Воздух был влажный, город дышал выхлопом и осенним холодом. Она пошла быстрее — просто чтобы уйти, просто чтобы не думать. Но не успела сделать и десяти шагов, как резкая боль пронзила затылок. Мир качнулся. Кто-то схватил её сзади. Запах хлороформа. Ткань на лице. Тьма. Последнее, что она ощутила, — как холодный металл наручников защёлкнулся на запястьях. И внутри мелькнула единственная мысль: — Может, всё-таки Старк был прав — я слишком долго пыталась контролировать то, чего контролировать нельзя…