Take me back to that moment…

Металл кресла был холоден, словно часть её собственного тела. Голова гудела, воздух был тяжёлым, пах химией и пылью. Где-то капала вода — медленно, равномерно, как метроном, отсчитывая последние секунды до чего-то страшного. Дыхание сбилось, не хотелось кричать, девушка просто притихла, пытаясь  собрать по крупицам частички прошлого дня: вот она выходит из здания, поднимает глаза, а затем всё как в тумане… веревки сковали её тело, но это были не просто веревки — это было напоминанием для неё, она использовала законы, как веревки, решала жизни других, наказывала их, а что сейчас? Сейчас она была скована веревками своих поступков, своей собственной жизнью — где каждая ворсинка — это её решение, направленное против неё. Где каждая ворсинка — взгляд Старка, где каждая крупица надежды — Питер.  Из темноты вышел мужчина. Он не был похож на типичного палача — аккуратная стрижка, серый костюм, ровная осанка. В нём было что-то от офисного клерка, от профессора, от человека, который мог бы спокойно читать лекции о морали. И, пожалуй, именно это пугало сильнее всего. — Интересно, — произнёс он спокойно, поднимая взгляд на неё. — Каково это, быть разменной монетой? Быть тем, кого выбрасывают, когда игра становится грязной? Шарлотта смотрела на него, не мигая, стараясь не показать страха, но пальцы выдавали её — они дрожали, царапая железо под запястьями. — Я не понимаю, о чём вы, — прошептала она, но голос прозвучал глухо, чуждо. — Конечно, не понимаешь, — усмехнулся он, обходя вокруг. — Старк ведь так тебя обучил: «Не задавай вопросов, просто делай». Сколько таких, как ты, он уже выжал и выбросил? Или тебе он пообещал нечто особенное? Лояльность, может быть? Семью?— мужчина остановился за её спиной, и она почувствовала, как от его присутствия воздух стал плотнее. — А Питер… — его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Милый мальчик. Но ты ведь знаешь, что он тебе не равен. Он ещё ребёнок. Он любит тебя, как фанат — без меры, без смысла. Но это не спасёт тебя. Никто не спасёт. Старк не станет рисковать ради такой, как ты. Девушка сжала зубы. Хотела ответить, закричать, что он лжёт, но слова застряли в горле. Всё, что у неё оставалось — это гордость. Последний щит, который не позволял упасть. — Вы лжёте, — прошептала она наконец. — Он не такой. — Ах, конечно, — прошипел мужчина, наклоняясь ближе. — Все так говорят, пока их не выбрасывают за дверь. Пока они не становятся мусором для своих героев. Он взял что-то со стола. Шарлотта не видела — только услышала мягкий звук металла, движение. Мир вокруг будто замедлился. Воздух стал вязким. Её дыхание сбилось. — Знаешь, что самое ироничное? — произнёс он. — Ты умрёшь не за свои ошибки. Ты просто оказалась рядом с ними. Что-то холодное коснулось её руки. Тело напряглось. Она попыталась отдёрнуться, но веревки не позволяли. Воздух вырвался из груди рывком. Мгновение — и мир дрогнул, поплыл, цвета расплылись. Она хотела крикнуть, но голос предал. Он бил безжалостно, ни один мускул не дрогнул, он не рассказал историю его жизни, не начал оправдываться, а зачем ему это? Все что творил этот мужчина было не его желанием — обычный приказ и ничего большего.  Удар.  Затем еще один. И еще один.  И с каждым ударом это не приносило ей боли,  они приносили ей то, что она потеряла. Девушка увидела своего брата, который бегает по лужайке, который улыбается и громко смеется, его глаза сияют — такого она хотела видеть его, такого хотела запомнить, а не болезненно серое тело с петлей из веревки. Не такого. Не так рано. Она не хотела терять. Но потеряла. Навсегда.  А затем резкое движение холодных рук вырвало её из этой пучины, она распахнула глаза, зрачки расширились и горсть белых таблеток оказалось у неё во рту. Шарлотта пыталась бороться. Честно. Первые минуты показались адом, а потом стали домом, то самое ощущение вернулось, то ощущение, когда ты видишь его улыбку после сложного дня, то самое ощущение, когда ловишь его аромат и зарываешься в волнистые волосы. Она не сопротивлялась. Не хотела. Устала. И этого было достаточно.  Кровь стекала ручьями, разорванное тело еще подавало признаки жизни, слюна стекала по разбитым губам, веки накрывали глазницы. И не было боли. Было лишь опустошение и больная мысль: Умираю ли я? Хотелось бы в это верить, но нет. Я чувствую его «удары» по моей плоти, чувствую его холодную ненависть, но разве я виновата? Разве я виновата в его бедах, в тех бедах, которые приносит его компания? Разве я заслужила расплачиваться за их ошибки сидя здесь? Нет. Но почему-то я устала и я хочу умереть… Мир вокруг постепенно растворялся в темноте. Остался только звук собственного сердца — медленный, отчётливый. Она сдалась. 

***

Когда двери ангара сорвались с петель от мощного удара, воздух внутри уже был мёртв. Он пах железом, озоном и чем-то ещё — тем запахом, который бывает в морге после долгого дождя. Прожекторы костюма Старка вспыхнули и осветили пространство: бетон, обрывки кабелей, ржавчина, обугленные следы на полу. Всё выглядело так, словно сама жизнь пыталась вырваться отсюда, но не смогла. Тони шагнул вперёд первым. Его шаги отдавались гулом, а за ними — тишина. Питер шёл следом, глаза бегали по сторонам, сердце билось с такой силой, будто собиралось пробить грудную клетку. И вдруг он увидел. Девушка лежала на полу, раскинув руки, как будто хотела обнять весь мир напоследок. Свет прожектора задел её лицо — и в нём не было страха, только усталость. Та усталость, что приходит после слишком долгой борьбы. Питер замер. Всё вокруг будто растворилось — остались только её неподвижные губы, ресницы, тонкая линия шеи. Он рухнул на колени, как будто под ним исчез пол. — Шарлотта… — шепот сорвался с губ, едва слышный, как дыхание. — Эй… ты слышишь? Скажи хоть что-нибудь… пожалуйста…— парень дотронулся до её щеки — ледяной. Холод отозвался в его пальцах, поднялся вверх по руке, ударил в сердце. — Нет… — он качал головой, сжимая её ладонь. — Нет, ты не можешь… ты же сильная, ты же… ты бы сказала, что это всё ерунда, просто новая рана, просто боль, да? Скажи это… прошепчи хоть что-нибудь… Она не ответила. И в тот миг Питер понял — чудес не будет. Он почувствовал, как его дыхание сбивается, как в груди нарастает тяжесть, превращающаяся в беззвучный крик. Старк стоял позади. Тяжело, медленно он снял шлем. На лице — не гнев, не шок, а тихая, убийственная пустота. Та, что остаётся, когда рушится не дом и не компания, а вера в то, что ты способен всё исправить. Мужчина посмотрел на тело, потом на Питера, потом — куда-то в пол. — Мы опоздали… — произнёс он наконец, едва слышно, как будто каждое слово разрывает горло. — Всего на несколько минут. Всегда, чёрт побери, на несколько минут. Питер поднял взгляд, глаза горели отчаянием. — У тебя… у тебя есть всё! — крик сорвался, срываясь на хрип. — Спутники, костюмы, люди! Почему?! Почему ты не спас её?! Старк не ответил сразу. Подошёл ближе, опустился на одно колено, посмотрел на Шарлотту, провёл пальцем по её ладони. И тихо сказал: — Потому что я спасал всех, кроме тех, кто был рядом. Эти слова ударили сильнее, чем любая правда. Тишина нависла, как свод. Питер опустил голову, уткнулся в её плечо, слёзы падали на бетон. Он не рыдал вслух — это было тихое рыдание, то самое, когда грудь рвётся изнутри, но звука нет. — Она… она всегда думала, что её не ценят, — прошептал он, голос дрожал. — Что её используют. А я… я ей говорил, что она не права. А теперь понимаю — она была права. Мы пользовались ею. Её добротой, умом, её чертовой готовностью спасать нас всех. Никто не подумал, каково это — всегда быть сильной. Старк сидел рядом, не отводя взгляда. — Она держала нас всех, — сказал он медленно. — Меня, тебя, компанию, даже мир. А кто держал её? Кто хоть раз спросил, спишь ли ты, Шарлотта? Ешь ли ты вообще? Хочешь ли ты просто… жить? — Он замолчал и тихо выдохнул. — Никто. Потому что мы привыкли считать, что сильные не нуждаются в поддержке. А потом стоим вот так, смотрим на бетон и надеемся, что смерть просто сон. Питер обнял тело девушки крепче, прижал к груди. — Она ведь мечтала о простом, — сказал он, еле слышно. — О собаке, о доме, о нормальной жизни без крови и дел. И теперь всё, что осталось — это мы. Мы, которые её подвели. Старк поднялся. Его лицо было каменным, но в глазах отражалось что-то, что нельзя скрыть бронёй — вина. Мужчина подошёл к окну, откуда лился свет заката. Солнце садилось, и его лучи падали на тело Шарлотты, окрашивая её волосы в медный, почти живой оттенок. — Знаешь, Питер, — сказал он, не оборачиваясь, — жизнь коротка. Мы живём, как будто времени бесконечно много. Гонимся за целями, спасаем города, строим миры… но забываем, что иногда нужно просто обнять человека, пока он жив. Просто сказать ему, что он нужен. А потом поздно. Потом остаются только «если бы». Питер молчал. Слёзы снова выступили на глазах. Он поднял её руку, приложил к своей щеке. — Ты была лучшей из нас, Шарлотта… лучшей. И мы этого не поняли. Они стояли над её телом, два героя, два спасителя, каждый со своей болью и виной.И впервые за всё время оба осознали — не важно, сколько раз ты спасёшь мир, если не смог спасти одного человека, который был твоим.

***

Снаружи ночь накрывала город мягким саваном, будто мир хотел спрятать их боль. Ветер прошёлся по пустому ангару, поднял пыль и тихо провёлся по её волосам, словно хотел забрать с собой последнюю теплоту. Питер сидел всё там же, держал её ладонь, боясь отпустить, потому что знал: если отпустит — она уйдёт навсегда. Его губы шептали слова, не имеющие смысла, но наполненные верой — верой, что, может быть, где-то она слышит. Верни меня в те моменты…  Он повторял про себя, словно молитву. Верни меня в тот миг, когда она смеялась, закидывая голову, когда её глаза горели не от боли, а от жизни. Верни меня к её рукам, к запаху кофе на рассвете, к её голосу, что всегда звучал увереннее, чем чувствовал он сам.  К её телу, к её сердцу… — к тем мгновениям, где он мог быть просто человеком, а не героем. Где всё было просто, честно, живо. Тони стоял в стороне, глядя на бетонный пол. Его пальцы дрожали, но голос оставался ровным. — Мы теряем лучших, — сказал он наконец. — И всё, что остаётся — это память. Но память — коварная штука. Она возвращает не реальность, а чувства. И, может быть, именно поэтому они так больно греют. Питер поднял голову, посмотрел на Старка. В глазах — смесь обиды и благодарности. — Она была светом, — сказал он тихо. — А мы просто… ослепли. Он снова посмотрел на Шарлотту. — Верни меня обратно… — прошептал он еле слышно, и слова дрогнули в воздухе. — Ты была всем, о чём я думал. Всё, что держало меня живым. Старк подошёл ближе, положил руку на плечо парня. Без слов. Потому что иногда слова лишь ломают хрупкое молчание между теми, кто слишком поздно понял, что любовь — это не обещания, а внимание, не клятвы, а время. Ночь опустилась окончательно. Ветер стих. Питер закрыл глаза и выдохнул, чувствуя, как его дыхание сливается с её — уже давно ушедшим, но всё ещё живущим где-то внутри. Он не знал, куда идти дальше, не знал, как жить без неё.  А в голове было лишь одно: Верни меня в то мгновение, где жизнь ещё не знала боли. Верни туда, где её смех мог заставить замолчать любой страх. Верни туда, где всё имело смысл. Но время не возвращается. Оно уходит, как море во время отлива — забирая следы, но оставляя соль на губах. И пока первые лучи рассвета проникли в ангар, Старк и Питер стояли молча, каждый со своей потерей. А где-то между их дыханиями, между светом и тенью, будто эхом прозвучало — Верни нас к твоему сердцу, ведь это лишь одно о чем мы думаем…  И это было их прощанием. И началом боли, которая никогда не закончится — потому что настоящая любовь не умирает, она просто становится тенью, что всегда идёт рядом.