Губы

      Дорогая обивка винтажного дивана в очередной вечер была испорчена каплями не очень дорогого вина из-за неаккуратного взмаха руки Чонина, когда он подносил напиток к губам. Он даже не смотрел на девушку, что сидела рядом с ним со скромной улыбкой и неуверенно потирала хрупкими пальцами стекло бокала. Ему не было скучно с ней. Скорее ему просто не хотелось, чтобы она была здесь, с ним, да и в целом где угодно с ним. Но и выгнать ее Чонин не мог, отсюда девица попросту не доедет до дома самостоятельно. Скучающий взгляд упал на витражное окно, что выходило на давно заброшенный сад, скрытый ночной темнотой. С уст, на которых немного засохло вино, вылился усталый вздох. Так хотелось спать, и почувствовав, что глаза сами закрываются, Чонин решил, что пора заканчивать данный вечер.       Со звонким стуком бокал приземлился на пыльное стекло журнального столика, заставив девушку сделать то же самое. Она почти всегда молчала, из-за чего Чонин почти забыл, что она не глухонемая и что сам он тоже умеет говорить, так как также почти не проронил ни слова за вечер.       Впервые за долгое время взглянув на нее, он даже задался вопросом, а есть ли ей вообще хотя бы 18 лет. По правде, разницы в этом никакой не было, будь ей хоть 10 лет, его планов это не изменило бы, как бы ему не хотелось. И тем не менее, когда он встал с дивана и слизал с губ остатки вина, все же задал ей этот злополучный вопрос: ー Сколько тебе лет?..       Холодные каменные стены эхом отразили его вопрос и разнесли по всему этажу, будто напоминая старому зданию об их присутствии. И тут же в комнату проник легкий ветерок, будто нечто здесь проснулось и задышало полной грудью. ー Я же говорила… Мне…       Даже тогда ее голос Чонин не услышал. Девушка как на зло говорила слишком тихо, либо он просто не хотел слушать ее и спросил только ради приличия. Он даже не попытался ответить или сделать вид, что услышал ее, просто развернулся и пошел к выходу из гостиной, привыкнув к тому, что они все просто идут за ним в такие моменты. И эта девушка не стала исключением.       Те капли вина, что впитались в багровую обивку дивана, заставили Чонина задуматься о том, как часто на самом деле он проливал туда его. Даже уже не мог вспомнить действительно ли багровым диван был изначально: кажется иногда, разговаривая с кем-то, он видел на нем белые нитки.       Холодный коридор освещали только недавно купленные свечи. Какая отвратительная пошлость - делать вид, будто в здании нет электричества, и все чтобы создавать атмосферу таинственного замка. Для кого? Пошлость… Гадкая порнография… Специально застелил багровые простыни в спальне. Кроме него здесь никого нет и никогда не бывает. И все равно изображает из себя аристократа в этом гнилом, во всех смыслах этого слова, месте. Достал дорогие бокалы, что уже покрылись бы пылью, если бы он не был вынужден так часто пить вино. Такие железные, с мерзким соответствующим привкусом, словно пьешь не вино, а чью-то кровь.       А ведь она сидела на его дорогом диване в своем самом дешевом и даже не самом вульгарном платье. Как-то так вышло, что они на самом деле все такими были, почему-то только такие соглашались приехать к нему. С другой стороны, других Чонин и не спрашивал. ー Куда мы идем?..       Ах, точно, она не немая. От неожиданности Чонин даже на мгновение остановился, забыв ответ на ее вопрос. И правда, куда он опять шел. Была какая-то причина… Вечером его сознание все чаще и чаще затуманивалось, и тем не менее парень не переставал отрицать, что дело в вине. Это все не его вина. Да, точно, они шли в подвал. ー Гостевая спальня этажом ниже…       Раньше он рассказывал им длинные тирады о том, какой он джентльмен и не стал бы предлагать девушке спать с ним в первый день знакомства. Но тогда ему самому было стыдно и неловко, что он привел их к себе, да еще и по такой неприятной причине. Теперь же ограничивался кратким “Гостевая спальня этажом ниже”, а там они зачастую сами понимали зачем туда идти.       Никто не строит гостевые спальни в подвале, и этот огромный дом, полный полупустых комнат, не был исключением. Что-то могло остановить девушку с именем, которое он не помнил, и возраст которой он не услышал от того, чтобы спускаться вниз по каменной лестнице, что будто уходила прямиком в фильм о Носферату. Однажды Чонин даже смотрел его после того как поселился здесь, интересный опыт, после которого он предпочитал не спать вне стен своей спальни - единственное место в доме, где была крепкая дверь, закрываемая на ключ. Правда напугал его тогда не фильм вовсе.       И тем не менее, лестница казалась бесконечной и уходила глубоко под землю. Его спутница начинала замерзать и приобняла себя за плечи, гадая, стоит ли что-то спрашивать. Каждый их шаг и вздох отражался громким эхом, из-за чего ей неловко было вымолвить хотя бы намек на слово, на что Чонину было абсолютно все равно. Он смотрел на свечи, что вздрагивали от каждого его шага, и прекрасно понимал их: если бы сам увидел кого-то на этой лестнице, испугался бы не меньше.       И правда… Был ли диван багровым, когда он приехал сюда? Это ведь было совсем недавно… Точно багровый и никак иначе. Белая ниточка, скорее всего, упала с платья девушки, что была здесь на той неделе. Или это было пару дней назад… Однозначно до того, как он успел прибраться в своей комнате, это Чонин помнил отлично. И вообще, кому какое дело до этой белой ниточки? Будь диван хоть сотню раз пропитан вином - парень не стал бы чистить его. В доме и так забот уйма, например эта девушка, что до сих пор шла за ним.       Ноги сами по привычке остановились на последней ступеньке, будто мозг сам считал их, пока мысли рассматривали белую ниточку, пытаясь понять ее происхождение. Щупая ключи в кармане, что было глупо и бессмысленно, ведь ключи были огромные, Чонин задумался над тем, а была ли эта ниточка на диване вообще. Может ему вовсе показалось, что там что-то было, в последнее время с ним это часто бывало. И только когда звон ключей стих, он осознал, что та незнакомка снова что-то говорит ему, но успел уловить лишь последний фрагмент ее явного недовольства. ー …Оставишь меня здесь?...       Он задумчиво посмотрел на нее, пока девушка пыталась согреться, растирая плечи собственными руками, и немного расстроенно хмурилась, Чонин обратил внимание на края рукавов ее летнего платья. Нет, точно ниточка не с ее платья. Оно ведь желтое. Думая об этом, парень спустился с последней ступеньки.       Сегодня он был более немногословен, чем обычно, даже сам не заметил, так как вел диалог с самим собой о белой ниточке на диване. Это ощущалось так громко, странно, что девушка не услышала и не поддержала разговор. Могла бы подтвердить или опровергнуть, что нитка была не с ее платья, вместо того, чтобы жаловаться на холод. Из-за нее Чонин вспомнил о том, что здесь и правда холодно. Обычно он надевал пальто перед тем, как спуститься, но сегодня туманные мысли отвлекли его, из-за чего парень остался в одной блузе, на которой также была пара багровых капель, прямо на воздушных рукавах.       От затуманенных мыслей его пробудило тяжелое дыхание и тихое лязганье тяжелых цепей. Такое, будто кто-то еле-еле мог поднять руку. Каждый раз было страшно не услышать этот звон, ведь если на нем нет цепей, дверь уже можно не открывать, как и сердцу больше не обязательно биться, а легким дышать. ー Что это?..       Вопрос был проигнорирован, до сих пор не знал как на него отвечать, нельзя ведь сказать “это моя собака”, он ведь все слышит. Впервые за весь вечер Чонин взял девушку за руку, немного грубо, но только потому что знал, что она будет пытаться уйти. Сложно каждый раз одной рукой открывать тяжелую железную дверь, а другой держать девушку, что хочет жить. Но он тоже хотел, поэтому держал крепко, а открывал ловко и быстро.       В темную комнату проник свет, но туда Чонин не любил заглядывать, не потому что боялся, а потому что было слишком мерзко. Хотя первое тоже играло свою роль, по крайней мере раньше. Запах был просто отвратительный, сладкая гниль вперемешку с железом всегда вызывали приступ тошноты, но убирать это Чонин не собирался, делать ему нечего, как убирать за ним, и так больше чем должен делает. Да и к тому же, куда все это убирать? Не выбрасывать же… Некультурно это как-то.       От криков девушки он быстро спрятался в себе. В гостинной горят только свечи, и вполне вероятно, что в полутьме он мог перепутать голубой с белым. Эта ниточка… Больше никаких платьев… только брюки и джинсы. Невыносимо думать об этом в такой момент. Из-за этого они даже не поздоровались, будто Чонин вообще хотел как-либо контактировать с ним. И все же, неприлично как-то. Кажется, это происходит третий раз подряд.       Как только хрупкая девушка оказалась внутри, а каменная комната наполнилась голодным рычанием, Чонин закрыл дверь, оставшись снаружи. Обычно ему удавалось уйти быстрее, чем это произойдет, но из-за мыслей о ниточке он затормозил и услышал с каким хрустом ломается ее шея. Чуть не стошнило прямо на чистые лакированные ботинки. Самый омерзительный звук. Крик обрывается так резко, будто кто-то просто выключил телевизор. Но еще более мерзко было слушать чавканье за дверью. У него не было никаких манер, из-за чего тошнота подкатывала еще сильнее. На сей раз сдерживаться Чонин не стал, как только из-под двери вытекла небольшая лужа гнили с кровью, его вырвало на пол тем самым вином, что он пил совсем недавно. Картина на полу вырисовывалась красочной. Настолько, что его чуть не стошнило снова, на этот раз желчью.       Другой был слишком голоден, чтобы что-то сказать или даже посмеяться над его нелепостью, поэтому за дверью продолжало доноситься чавканье и сербанье, словно ребенок неаккуратно ел суп или пил чай. Отвратительно… Кружка почти падает… На столе капли и сахарные крошки, а в голове желание застрелиться. Желчь уже начинала подступать, поэтому Чонин стал поспешно подниматься обратно, оставляя за собой едкие следы крови, гнили, вина и рвоты.

…

      Бледная помятая кожа почти приняла здоровый розоватый оттенок, когда ледяная вода выплеснулась на лицо Чонина. Капли ржавой воды скатывались по железной раковине, медленно преодолевая каждый миллиметр, стремясь провалиться в темноту слива, где они станут единым целым, в полной темноте и одиночестве. Глаза смотрели в свои собственные. Не глядя он отметил в календаре, висящем справа от зеркала, прошедший вчерашний день. Осталось еще четыре дня до следующего раза. У него есть четыре дня, чтобы наконец отойти от зеркала и перестать пристально рассматривать свои зрачки. С каждым днем они казались Чонину все более странными и темными. Иногда даже казалось, что это не он на себя смотрит. Оттянул нижнее веко вниз и попытался рассмотреть свой глаз более внимательно, то же сделало и его отражение. Во всем поместье, казалось, не было ни единого звука, кроме тяжелого гудения в его голове. Этот шум преследовал его уже несколько месяцев, но происхождение его обнаружить так и не удалось. Находясь здесь, Чонин ощущал всегда как вакуум сжимает его до тошноты. Здесь его тошнило всегда. На каждом этаже. В каждой комнате. Словно нечто пыталось раздавить и смять его кишки в один комок.       Закрыв глаза, ему удалось вернуться в темноту. Вчера он осмотрел весь диван вдоль и поперек в поисках белой ниточки, но поиски прервал порыв тошноты из-за желчи, что подступала к горлу каждый раз, когда приходилось наклоняться. А теперь во рту мерзкий кислый привкус.       Он снова открыл глаза. Снова его собственные зрачки смотрели на него как-то неправильно. Зрачок расплывался, окрашивая все в черный. Краем глаза он заметил мельтешащий волосок меж бровей. Так быстро и активно двигался, что пришлось вырвать его. У самого Чонина не было желания двигаться вообще.

Так прошло его утро.

Мясо его организм отторгал как мусор. Не мог даже смотреть на него, и все из-за гнили в подвале. Свежий стейк на вкус походил на мертвое тело, сырое и старое, покрытое личинками и язвами.

А в доме было только мясо.

      Поэтому Чонин почти ничего не ел. Хорошо питался он только в дни кормления. Те самые каждые четыре дня. Так как вынужден выходить из дома в эти дни и искать кого-то. В те дни он мог есть в их компании, отчего тоже нередко тошнило. Зато помогало не умереть с голода.       Сегодня его обед состоял из тарелки склизкой серой каши. Она томилась в банке уже не первый год, еще с тех пор как он не жил здесь. Солнечный свет в последние месяцы вызывал у него слабость и раздражение, поэтому выходить на улицу желания не было. Так устал. Кажется сон длился около двенадцати часов. Надо еще поспать.

Второй бесполезный день.

От воды тоже тошнило. Водопровод, кажется, неисправен. На вкус вода отдавала сыростью и гнилью. Словно в резервуаре сдохло несколько крыс.

Старое поместье выходило из строя все быстрее.

      Отмечая в календаре третий день, Чонин уже почти забыл о том, для чего делает это, но взглянув на четвертый, обведенный красным, снова вспомнил. Сегодня нужно прийти в себя. И привести в порядок поместье.       На улице как раз пасмурно, лучше времени проверить резервуар с водой не было. Все снаружи напоминало о лете, и смотря на свой неухоженный двор и высокую траву, Чонин даже задумался о том, что стоило бы нанять садовника. А потом вспомнил причину, по которой живет один, и снова стало тошнить. На свежем воздухе гораздо легче приходить в себя. Но выйти на улицу хватало сил лишь на третий день. Высокая трава обволакивала его практически по грудь, даже немного царапала руки и цеплялась за белоснежную рубашку. Каждый выход из поместья ощущался как праздник, поэтому несмотря на то, что он идет проверять резервуар с водой, оделся как истинный аристократ. Причину его выхода выдавали лишь старые строительные перчатки и панама на завязках, чтобы никак не встречаться глазами даже с тусклым солнцем.       Резервуар с водой Чонин проверял крайне редко, в последний раз, кажется, это было весной или даже зимой. На улице был снег, это все, что ему запомнилось. Хотя казалось будто это было позавчера. И все же сегодня вода имела особенно отвратительный вкус. Да и надо было занять себя чем-то. Этот огромный бак всегда был закрыт, и чтобы открыть его Чонину всегда требуется немало сил, что с его слабостью является сложной задачей. Несмотря на пасмурную погоду, от духоты и влажности сильно клонит в сон. Но это чувство почти сразу прошло, как только крышка открывается и из резервуара доносится омерзительный гнилой запах. На поверхности плавало несколько мертвых крыс. Пряча рот и нос в сгибе локтя, свободной рукой Чонин берет сачок и начинает вслепую вылавливать причину своей вечной тошноты из высокого резервуара, не желая заглядывать внутрь. В процессе пара крыс упало в высокую траву, откуда доставать парень их не стал, сделав вид, будто ничего не было. А последнюю выловить все никак не удавалось. Она уплывала от его сачка по волнам, что сам он и создавал тем, как лихорадочно пытался поймать ее. Внутрь все же пришлось заглянуть, встав на булыжник, что валялся рядом для таких случаев. Вся вода имела серый оттенок, а со дна поднялся грязный осадок из шерсти и мелких частичек неизвестного происхождения. Скривив лицо, Чонин все-таки поймал последнюю крысу и бросил ее к остальным, после чего в резервуаре снова наступила кромешная темнота.       Садясь за стол с чашкой остывшего чая, Чонин заметил, что уже начало вечереть, поэтому на окна он больше не смотрел. Каждую ночь казалось будто в эти огромные окна кто-то намеренно заглядывает и смотрит на него, не отрывая взгляд. И все же пару минут решил потерпеть и спокойно попить чай в кромешном одиночестве за длинным столом, что занимал почти всю столовую. Это место не предназначено для одного человека. Оно вообще ни для кого не предназначено. Он просто продолжал неспешно пить остывший чай, что на вкус был как чей-то прах, и смотрел вперед, в арку, за которой находилась кухня, с каждой минутой все больше погружающаяся в темноту. Губы нежно обволакивали фарфор, а язык еле-еле касался его кончиком, когда в голове пронеслась единственная мысль. Снова придется зажигать свечи. Для таких дел неплохо было бы нанять дворецкого или горничную. Но увы, самоназванный аристократ был вынужден делать это самостоятельно. От осознания того, что в доме он не один, по телу пробежали мурашки. Всегда забывал о нем и при этом постоянно помнил. В такие моменты казалось будто он стоит прямо за спиной, так близко, что вот-вот почувствуешь его дыхание, а холодная рука коснется плеча. Чонин никогда не поворачивался, чтобы проверить это. Пусть играет с ним сколько захочет. И все же, иногда было интересно правда ли это или простые выдумки. Дверь была плотно заперта, и все же ничего не мешает просто взять и открыть ее. Это лишь дело времени и сил, которых у того было больше, чем звезд на небе. Из-за него Чонин снова занервничал и не стал допивать чай. Оставил фарфоровую чашку на столе и раздраженно вздохнул, думая о двери. Точно ли он запер ее той ночью? А вторую? На ключ? Может забыл? Нет, точно нет, иначе не сидел бы здесь живым. Все точно в порядке. Если, конечно, тот не решил поиграть в замок с приведениями, чтобы попугать Чонина перед тем, как исполнить свое заветное желание. Настроение было окончательно испорчено, и не дожидаясь ночи, парень пошел спать, оставив чашку на столе.

Возвращение к дню кормления.

Кормление должно было быть чаще, но он не находил сил, чтобы делать это, поэтому каждый раз подвергал себя опасности, прекрасно зная об этом, из-за чего спускаться в подвал становилось еще страшнее.

      На сей раз капля вина скатилась с губ по его подбородку и упала на белую льняную рубашку, оставив пятно, на которое Чонин будет смотреть ближайшие три дня. Белоснежная пудра скрывала за собой нездоровые пятна на лице. Он не успел привести себя в порядок, из-за чего пришлось прибегнуть к макияжу. С ним парень снова выглядел неотразимо, словно никогда не чувствовал себя несчастным. Впрочем, все это читалось в его уставших глазах. Он снова не смотрел на девушку, что сидела рядом с ним. Настолько долго, что даже забыл, что это и не девушка вовсе. К нему не часто приходили мужчины, к тому же этот парень однозначно больше походил на девушку с его женственными и аккуратными чертами лица. Разницы для Чонина никакой не было. Ночь в окне смотрела в него, а он смотрел на нее, пытаясь разглядеть те глаза, что пугали его ежедневно. Сегодня днем он слышал скулеж из подвала, поэтому пришлось для нового гостя включить старое шипящее радио на случай если голод снова разбушуется. А этот самый гость оказался более настырным, чем прошлая девушка, даже немного раздражало. Парень сидел практически вплотную к нему и смотрел не отрывая взгляд. Хотелось оттолкнуть его, но Чонин слишком сосредоточен на том, чтобы разглядеть чьи-то глаза в окне. ー Зачем позвал к себе, если даже не смотришь на меня? ー его голос прозвучал немного обиженно и разочарованно. ー Если ты так и собираешься просто сидеть, я лучше домой поеду… ー парень даже немного отстранился от него, заставив Чонина сделать то, чего он не хотел - посмотреть на него. ー Нет… Это просто… Моя любимая песня. ー Он даже не слышал, что сейчас играет из радио, но должен был убрать из гостя любые мысли о том, чтобы уйти. ー Ты сидишь так уже почти полчаса… ー сказал он с легкой насмешкой и покачал головой. ー Мой… Любимый плейлист… ー нервно ответил он и был вынужден подсесть ближе.       Бокал в руке немного покачнулся и пара капель упали ему на брюки. Совершенно не имел понятия как соблазнять кого-то и не хотел, из-за чего его лицо выглядело абсолютно безразлично, даже когда Чонин изображал будто заинтересован в своем госте.       Тот недоверчиво вздохнул и закатил глаза, откидываясь на спинку дивана. Прижимая колено к себе, кроссовок парня лег на багровую обивку дивана, Чонин обратил на это больше внимания, чем на своего гостя. Так раздражает. Никаких манер. ー Ладно… ー разумеется не поверил в эти музыкальные бредни, но Чонин и правда был симпатичным, поэтому был не прочь остаться у него и провести ночь вместе.       Разворачиваясь телом к нему, их бедра соприкоснулись, Чонину потребовалось не мало сил, чтобы не оттолкнуть его. Свое желание он скрыл за очередным глотком вина, раздраженно сжимая бокал губами. Тем временем парень уже немного наклонился к его лицу, не отрывая взгляд от бледных губ, окрашенных лишь вином. Это стало последней каплей. ー Пойдем в мою комнату?.. ー предложил Чонин и с трудом сдержался, чтобы не отстраниться. ー В твою комнату? Там… Удобнее, чем здесь? ー на лице гостя появилась лукавая ухмылка. ー Наверное, там очень мягкая кровать… ー его рука незаметно легла на колено Чонина и ласково погладила его.       Тошнота снова подступает к горлу. Приходится терпеть. ー Да…       На самом деле, кровать в его комнате была отвратительной, пружины впивались в кости, вызывая каждую ночь невыносимую боль, но если его гостю удобнее думать, что в таком поместье у хозяина удобная кровать - так даже лучше. Оставив бокал на столе, рядом с бокалом своего гостя, Чонин встал со своего места и наконец высвободился из чужих рук. Тот встал следом за ним и нетерпеливо облизнул губы, не отрывая взгляд от лица парня, словно зачарованный.       Сегодня ему сделали недвусмысленный намек зачем приехали к нему, поэтому не пришлось придумывать какие-то сказки о гостевой спальне. Это было даже немного освежающе, разнообразие никогда не помешает. Теперь они шли в “его комнату” находящуюся в подвале, так как “там находился теплогенератор, а он не выносил холод по ночам”. Новая легенда даже заставила Чонина немного улыбнуться, чего его гость не заметил в полутьме бесконечной лестницы. Попытка убрать улыбку с лица увенчалась только тем, что она стала еще шире, неискренне шире, такой, какой не бывает, когда человек счастлив. Будто просто защемило нерв. И с каждой ступенькой это ощущалось все больнее, словно кто-то острыми крючками пытался растянуть улыбку еще шире. Обычно он останавливался на последней ступеньке, но сегодня оступился и врезался в дверь, а взгляд устремился в окошко на ней, тогда то улыбка наконец отпустила его. Толстые стены все еще отделяли его от того, кто внутри, но он прекрасно мог видеть что там происходит. Дрожащая рука потянулась за ключами, что висели рядом. А его гость начал жаловаться на мерзкий запах. Все было как в тумане. Словно ему заткнули уши или окунули головой в воду, пытаясь утопить. По подвалу разнесся железный щелчок. Дверь будто сама собой отворилась, но Чонин точно знал, что открыть ее мог только он. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль.Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Гниль. Мерзкий запах гнили. Железный привкус. Тошнота. Снова и снова. Вакуум. Не слышит, но знает. Он почувствовал кровь на губах и тут же закрыл дверь. Кровь пульсировала в ушах. Нечто мокрое и тяжелое вывалилось на пол позади него. За запертой дверью. Мясо. Гниль. Мясо. Это было мясо. Хруст кости. Сочный и жадный. Мясо. Нет. Кишки. Вывалились из его рук. Так небрежно и просто. Хлюпая и отдавая теплом. Снова и снова. Тошнота. Грохот. Тело. Лестница перед ним уже не выглядела как выход. Запах гнили. Хруст. Сколько у него костей? Больше двух. Хруст. Снова и снова. Звук разрывающейся плоти. Не прекращался ни на секунду. Сердце. Он без сознания. Люди не живут с сердцем наружу. Он мертв. Теплое. Теплое сердце. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Жадный. Не делится. Так голоден. И так мало. Просто издевается. Жилы хлестко рвутся на зубах. Острые. Острые. А он. Жадный. Жадный. Ни капельки крови не оставит. А он и не просил. Снова хруст. Двести три. Не кричит. Мертв. Он мертв. Очнись. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Это все ты. Это мог быть ты. Трахея. Молчит, потому что ее нет. Хруст. Хруст. Сколько? Что это? Хруст. Двести два? Двести три? Такие крепкие. Его зубы. Так легко. И с таким аппетитом. Жадный. Голодный. Будь его воля. Был бы на его месте. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. На его месте. Твои кишки. Твоя трахея. Сердца у тебя нет. Жадный. Желудок. Тоже его. Все себе. В глотку. Не жуя. Жадный. Потому что не кормит. Только смотрит. Смотрит через маленькое окошко. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Это будешь ты. Смотри. Раздирает. Сухожилия. Крепкие. Крепкие. Рвутся на зубах. Прямо перед ним. Хруст. Звонкий. Сколько? Ребра. Только сейчас. Аккуратный. Да. Аристократ и должен быть таковым. Это ты.

Очередная бессонная ночь.

      Чернила прошлись по влажной странице календаря. Еще три дня. Снова приходить в себя. Эту ночь Чонин не спал. Синяки под глазами стали ярче. Жалкое зрелище. Какой он бедный и несчастный, он не должен так изводить себя. Он не должен был вчера смотреть на него. Они снова не говорили этой ночью. Или, быть может, тот что-то говорил ему все-таки, но он не слышал. Снова тяжелое гудение в голове. Сегодня ему показалось, что окончательно оглох. Хлопнул в ладоши, стоя перед зеркалом, и звук эхом раздался по темной ванной. Рядом с раковиной горела одна свеча. Так давно не видел эту комнату при хорошем освещении, и не хотел. Знал, что придется заняться уборкой. Тут даже пахло сыростью и плесенью, но Чонин всячески игнорировал это. Аппетита не было и следа, несмотря на то, как сильно болел живот. Вчера толком не поел, хотя планировал, а теперь снова голодовка, иначе стошнит. Зрачки такие странные. Все смотрят и смотрят каждый день. Опуская взгляд на губы, он ожидает увидеть на них кровь, из-за мерзкого железного привкуса, что преследует его со вчерашнего дня. Так и есть. Искусал себя полностью. Еще и корочка запеклась. Теперь он выглядит еще более нездорово, чем обычно. Наклонился ближе к зеркалу, опираясь о раковину, и снова смотрел в глаза.       Ничего нового. Такие же черные, как и всегда. По подбородку начала лениво течь кровь. Сам не заметил как оторвал запекшуюся корочку с губ, ужасно больно, будто полностью лишился губ. Комната наполнилась жалобным скулежом и мычанием. От злости разбил фарфоровую мыльницу, смахнув ее с раковины, пока пытался не кусать губы, заглушая щиплющую боль. Согнувшись пополам, парень хныкал от боли и бил рукой стоящую рядом ванную, не жалея сил. Один в полной тишине, пока в ушах гудело без конца, а губы будто пылали огнем. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Заткнись. Заткнись наконец.       Острая боль стихла только через несколько минут. Тогда Чонин смог подняться с пола и взглянуть на себя в зеркало. Все лицо было в крови, будто его губы обглодали опарыши. Говорить или даже двигать ими было больно, из-за чего около получаса он простоял просто смотря на себя в зеркало, не понимая, что теперь делать. Он должен был снова стать красивым. Красивым как только распустившийся цветок. Таким, каким он приехал сюда зимой. Надеть бы намордник, чтобы не кусать губы, да нет такого намордника, что сдержал бы его зубы.

Вторая бессонная ночь.

      Обычно Чонин отключался на двенадцать часов, а то и больше, после дня кормления, но в этот раз ему впервые удалось уснуть только на утро второго дня, и то ненадолго, днем проснулся от яркого солнечного света. А встав с кровати, даже не сразу понял, что шторы закрыты. Он не открывал их с тех пор, как переехал сюда. Но увы, уже было поздно, заснуть обратно не выходило.       Этот день, в любом случае, ничего полезного из себя не представлял, как и практически любой другой. Поесть сегодня тоже толком не получилось. Все не мог перестать рассматривать себя в отражении вилки и скрести ей о тарелку от скуки. Скрип не был таким омерзительным, как его собственное отражение, к тому же заглушал гудение в голове, что пока было его главным желанием. Ничего аппетитного в тарелке не было. Какой-то хлеб с плесенью и паштет из найденной в одном из шкафчиков консервы. Соусом к ужину была мазь для заживления на его губах. Так больно было даже немного приоткрывать рот. И все равно продолжал есть ножом и вилкой, как истинный аристократ. При том что сам задевал больные губы острыми кончиками и скулил, да шипел. Только в отражении этой самой вилки Чонин мог видеть как похудел за эти месяцы. В зеркале обычно смотрел только на свои глаза. В столовой хоть при дневном свете мог лицо рассмотреть, уже почти забыл как выглядит на самом деле. В ванной все мерещится всякое. То глаза не такие, то зубы, то еще гадость какая привидится.       Сегодня даже не уснул сразу после ужина. Поднялся и прошелся по второму этажу, будто впервые бывает здесь. Обычно он не посещает и половины комнат, что здесь есть, мечась от спальни в ванную, с ванны на кухню, а от кухни в столовую, и так по кругу. Изредка бывает еще в гардеробной, как сегодня например. Хотел выбрать одежду, в которой завтра выйдет во двор. Нужно было так много всего перестирать… Но больше всего хотелось выбраться из этих тяжелых стен и, как собака на цепи, погулять рядом со своей будкой.       Перебирая немногочисленные вещи в шкафу, снова вдруг вспомнил, что не один. Показалось, что кто-то прошел в коридоре, из-за чего Чонин замер на месте, уже готовясь умереть. Но ему лишь показалось. Так странно всегда быть готовым к своей смерти. Слишком уж часто ему приходилось думать, что это последняя минута. И почему-то с каждым месяцем он даже начал ждать эту последнюю минуту. Вот сейчас отодвинет эту фиолетовую рубашку в шкафу, и все. Больше никаких мучений и душевных терзаний. На ней Чонин и остановил свой выбор для завтрашнего торжественного выхода в люди.

Торжественный выход в люди…

Слизняки так любят прятаться в тазу, где он всегда стирает одежду. Нет ничего более мерзкого, чем вытаскивать их оттуда перед тем, как налить воду. Наверное, разве что, кроме крыс в резервуаре для воды.

      Аристократы не должны сами себе стирать белье в тазике, сидя на траве под палящим солнцем. Но Чонин был одет с иголочки, за исключением нелепого полотенца, что пришлось повязать на голову вместо шляпы, так как попросту не нашел ее, поэтому всячески отгонял от себя мысли о том, чем занимается. К тому же, прохладная вода была приятным дополнением к жалкой прогулке. Свои черные дорогие брюки он испачкал травой, пока стоял на коленях, а темно фиолетовая рубашка покрылась мыльными пятнами. Мастером в этом деле никогда не был, раньше все было проще. Щебет соловьев и звонкий шум воды в тазу немного успокаивал, правда хлюпанье мокрой ткани навевали не самые приятные воспоминания с недавнего вечера. Губы почти зажили, и тем не менее, их все еще приходилось мазать мазью, которая отдавала горечью на кончике языка каждый раз, когда Чонин машинально пытался облизнуть их.       От пасмурной погоды, что радовала его пару дней назад, не осталось и следа, и тем не менее, не было сил уже находиться в этих каменных стенах, где будто все нацелено на то, чтобы он сошел с ума. Стирая одну из белых рубашек, он долго разгадывал их загадку: Были ли красные пятна каплями вина или все-таки чьей-то кровью. А после завершения своей работы парень еще некоторое время просто сидел на траве спиной к солнцу и рассматривал облака в небе. И почему во дворе днем всегда так тихо и спокойно? Будто ничего и не происходило… Немного раздражало, что это место пытается сделать вид, что все в порядке. Он ведь помнит обо всем.       По пальцам, что зарыты в траву, пробегает пара муравьев, посчитав его ладонь лишь небольшой преградой. Чонин просто наблюдает за ними, не мешая естеству природы. Где-то ведь нужно было побыть добрым. И не стряхнуть муравьев со своей руки для него действительно добрый поступок. Их крошечные лапки передвигаются по тыльной стороне его ладони и, кажется, пока не собираются уходить. Простая преграда для них оказалась интересным местом для исследований. Пришлось позволить им делать это, несмотря на подкрадывающиеся тошноту и дрожь в теле от ощущения щекотки. Но когда один из муравьев коснулся манжеты его рубашки, в попытках пролезть под нее, Чонин был вынужден прихлопнуть его, прямо на глазах его товарища. Удар был настолько сильный, что живой муравей упал в траву и убежал в страхе, чему парень был несказанно рад. А вот второй омерзительно размазался по ладони.

Сегодня Ян Чонин узнал о том, что у муравьев нет крови, что стало даже немного разочаровывающе.

      Поднося собственную ладонь ближе к себе, он всматривался в крохотное размазанное тельце. Его почти и не осталось, лишь несколько лапок и голова, что, по всей видимости, были самыми крепкими в бедолаге. Долго… Долго смотрит на то, как раздавленный муравей поблескивал на солнце. Так близко рассматривал, что почти рассмотрел рыжие волоски на его хитиновом панцире. Губы вдруг немного исказились в странной уставшей и немного брезгливой улыбке. Этими же губами Чонин медленно и небрежно коснулся своей ладони, после чего этот мир забыл о существовании бедного муравья.

Кисло…

“Нельзя выглядеть как гниющий труп” - Это он раздраженно говорил себе в каждый день кормления и долго бил себя по щекам, чтобы добиться здорового розоватого оттенка кожи.

- Быть сдержанным и вежливым - Смотреть на собеседника - Вести светские беседы - Четко выражать мысли И конечно… - Выглядеть неотразимо       Последнее было тем, в чем Чонин сегодня был уверен как никогда. После того как его губы зажили, он стал чувствовать себя гораздо лучше, возможно даже слишком. Утренний прилив бодрости позволил ему даже сходить в магазин, что для его вечно уставшего тела было удивительной роскошью. Получилось купить немного овощей, чему Чонин был несказанно рад. И честно говоря, эти мысли были единственным, чем ему удавалось утешить себя в этот день. Как мог отвлекал себя мыслями о том, что уже завтра наконец сможет поесть, вкусно или нет уже было не столь важным, наконец-то настоящая еда. И никакого мяса.       Обо всех своих правилах Чонин забыл практически сразу, как ощутил под собой старый добрый багровый диван. На собеседника снова не смотрел, рассматривая многочисленные кольца на своих длинных пальцах. Впервые за долгое время надел их и теперь не мог оторвать взгляд. Даже слушать какой-то скучнейший рассказ из жизни сил не было. Думал только о своем голоде. На фоне своей костлявой ладони Чонин видел чьи-то бледные ноги и женские туфли. Так скучно… И так живот болит… Хочется, чтобы этот вечер подошел к своему концу как можно скорее.       Сегодня он был слишком перевозбужден мыслями о скором приеме пищи. Ничто сегодня не испортит его настроение. И ничто, и уж тем более никто не помешает ему насладиться своей едой. Поэтому совсем не осознавал кто рядом с ним, и тем более, что говорит. Перед его глазами уже была лишь дорога в подвал. Впервые ему было так все равно на человека, которого он привел к себе. Несмотря на свою постоянную незаинтересованность, долю жалости к каждому из них испытывал. И, разумеется, долю вины. Но сейчас перед глазами словно расстелилась пелена. Так хотелось есть… Настолько, что сводило кишки, будто кто-то сжимал их руками. Он даже знал кто именно это мог быть.

Все беды от него.

ー Вот так, да? Они из-за меня здесь, верно?       Чонин не смог бы описать его голос, даже если бы постарался, будто его попросту не было. Но он точно слышал его. И, кажется, даже видел как двигаются его губы, с которых стекала кровь. В подвале всегда было так темно. Жалко было тратить свечи на это гадкое место. К тому же, будь тут больше света, он бы гораздо четче видел мерзкое месиво из крови, мяса и гнили. На запах это уже ощущалось тошнотворно, не хотелось еще так хорошо видеть все это. ー А что, нет?.. ー Чонин был искренно удивлен его возмущению.

Они не говорили уже около месяца.

ー Не я привел их сюда.       После не слишком плотного ужина, впервые за последние три дня, он чувствовал себя спокойнее, хоть и до сих пор был голоден.       Этот парень с бледной кожей, который спускался к нему, всегда казался очень аппетитным. Даже вкуснее, чем все те, кого тот приводил сюда. И тем не менее, железные кандалы на руках уже несколько месяцев останавливали его от этой трапезы. ー Но они здесь из-за тебя… Как и все мои проблемы… ー сам чувствовал вину, но хотел как-то оправдать себя хотя бы в собственных глазах.       Сквозь решетку в маленьком окошке на двери пробивался тусклый свет от свечей на лестнице, освещая лик того, кто находился в заточении. Лицо практически полностью было испачкано в запекшейся и свежей крови. Клыки поблескивали в тусклом свету. А тяжелое дыхание эхом отражалось от каменных стен со всех четырех сторон. ー Я твоя проблема? ー от такого заявления даже настроение немного улучшилось. Одиночество - вещь угнетающая. От этого становишься еще злее, особенно во время голода. ー Ты моя единственная проблема.       Одиночество - вещь угнетающая. От этого становишься еще злее, особенно во время голода.

Кристофер. Его имя Чонин узнал случайно, когда листал одну из книг в библиотеке своего поместья. По правде, он понятия не имел, его ли это имя. Но подумал, что оно ему очень подходит.

Последователь Христа.

Была в этом некая ирония.