Эпилог. Внутри.

      По темной лестнице из подвала эхом раздавались тяжелые шаги человека без лица. Он с трудом мог поднимать ноги, но видел свет где-то высоко и шел на него, не чувствуя ничего. Лишь физически ощущал легкое покачивание своих ребер, словно раскрытой дверцы, что открывала его грудную клетку. Дверца покачивалась с каждым шаркающим шагом, пока руки безвольно болтались по обе стороны от тела. Ноги тяжелые и поднимались с большим трудом, ступень за ступенью, а свет становился все ближе, заставляя обнаженное сердце биться отчаяннее, а дыхание становилось тяжелее, проходя с хрипом через горло. Тихий стук жемчуга, висящего на его ребрах и обмотанного между кишок, разносился по темному лестничному проходу, напоминая месту о своем хозяине. Учащенное сердцебиение, вызванное предвкушением тепла света, заставило вены на его слабом сердце разрываться, из-за чего кровь изливалась наружу, заставляя органы сиять в слабом свету.

Шаг

За шагом

Все что он мог видеть перед собой теперь - это яркий белый свет, и стремясь к нему, почти споткнулся об очередную ступеньку, из-за чего его печень вывалилась и скатилась по краю на ступень ниже. Он оперся о стену и продолжил идти, но шаг замедлился еще сильнее, а взгляд не отрывался от света. Вслед за печенью начали вываливаться и желудок с кишками, волочась под ногами, словно шлейф, оставляя за собой кровавый след.

Мама… Мамочка…

Легкие нелепо болтались от каждого шага в секунде от того, чтобы оторваться и последовать обратно в подвал вниз по лестнице. Последняя ступень далась тяжелее всего, ноги почти на поднимались и приходилось практически тащить себя, опираясь о стены. Подтянув тяжелое тело, он почувствовал запах свежей травы, мокрой земли и реки. Пустые глаза видели лишь белые пятна, но точно знал, что только что ступил на мягкий газон рядом со своим домом, прямо у забора. Это был дом. Родной и любимый, не тот, каким он видел его в последний раз. Тот, каким хотел, чтобы он продолжал быть. Только сам так и оставался человеком без лица. Кусая губы, ощутил тонкий слой кислой малины, сорванной с забора. Зубы стиснулись, разжевывая тонкий стебелек мятлика. А на языке кольнул робкий вкус клевера, пока в горло лился пресный морковный сок, сделанный нянечкой. Так боялся потерять себя, что успел потерять все, что так любил вокруг. Завял куст малины у забора, траву всю скосил под корень, клевер ушел вместе с ней и сок себе сам приготовить не мог. Вместе с красотой, что давала жизнь, ушла и красота его лица, оставив безликого человека стоять на коленях среди собственных грез о прошлом. Так боялся потерять себя, что не мог принять того, кем являлся. Так боялся, что развалился на части, словно рассеянный Джованни. Но мамы уже не было рядом, чтобы собрать его снова.

      Человек без лица остался таковым навсегда. Просто потому, что не смог стать тем, кем хотел, и не хотел принимать себя таким, какой есть.