Глотка

      Еле слышные скрипы половицы прервали тишину в пустой темной комнате Чонина. Впервые за долгое время он так крепко уснул и не просыпался. Также сегодня ему впервые ничего не снилось. Можно было бы сказать, что ночь под черными простынями наконец была приятным отдыхом, если бы внутри не бушевала прежняя тревога, будто чувствовал, что кто-то снова наблюдает за ним. Одинокая старая комната наполнилась холодом прежде невиданным ей, несмотря на закрытые и плотно зашторенные окна. Тяжелое дыхание Чонина смешалось с тем, что принесло холод в его комнату. Главным его страхом прежде было то, что насекомые могут забраться в его уши, из-за чего он часто накрывался одеялом с головой. Но летом в такую жару с закрытыми окнами хотелось сорвать с себя даже кожу, не говоря уже о теплом тяжелом одеяле, которое парень никогда не менял на более легкое, так как не чувствовал себя защищенным.

Никогда… Никогда нельзя спать на спине…

Это Чонин повторял себе каждый раз перед сном, потому что, засыпая на спине, он всегда чувствовал себя открытой мишенью в пустом поле и каждый раз даже сквозь сон ощущал чужое присутствие. Сегодня снов ему не снилось, а тревога вновь окутывала его тонкой ночной пеленой, словно погребальное покрывало с вышитыми на нем молитвами, будто готовила к скорейшей гибели. Скрип половиц продолжал доноситься до ушей тонкими острыми иглами, пробуждая слабый уставший мозг от сна. Предчувствуя неладное, открывать глаза Чонин не стал, лишь сонно ворочался, желая перевернуться со спины на живот. Лучше задохнуться в собственной подушке, чем видеть свою темную комнату, даже если в ней никого нет. А находясь в поместье, он никогда не оставался один надолго. Страшно было двигаться. Во сне одеяло сползло на грудь, из-за чего уши были открыты и словно оголены, и вывернуты наизнанку. Иначе он не мог для себя объяснить такую причину их чувствительности. Легкой прохладой доносился даже простой воздух в запертой комнате, и проникал он глубже, чем определенно должен. Все о чем в такие моменты Чонин мог думать - это то, как легко кому-то забраться в его уши.

Нельзя двигаться слишком явно…

Ведь из-за этого тот, из-за кого скрипит половица, точно догадается, что он не спит, хотя ужасно хочет и практически проваливается обратно в сон. Желание закрыть свои уши практически изводило его тело, которому было строго-настрого запрещено двигаться слишком часто. Чонин понятия не имел как ведет себя во сне, и возможно, если бы знал, не вел бы себя так глупо прямо сейчас. С его тревожностью и страхом чужого присутствия он никогда не спал так спокойно и неподвижно. Попытки спрятаться в одеяло, подушку, собственные руки или одежду, а потом снова желание раскрыться из-за жары в комнате шли друг за другом, подобно лошади, идущей по кругу, перемалывая зерно в мельнице. Так же как у истощенной кобылки через тонкую кожу, у Чонина виднелись ребра, становясь еще более явными во время дыхания. Запрокинутая назад голова заставляла его нервничать сильнее. Оголенные шрамы практически сияли в темноте пыльной комнаты, где он мог проводить десятки часов в сутки. Отвратительные шрамы прямо сейчас были выставлены напоказ и он никак не мог исправить это, боясь, что может выдать себя, в то время как уже давно сделал это.

Уши… Уши…

Ему практически показалось, будто он чувствует тихий комариный писк или топот чьих-то крошечных ножек по подушке, и еле сдержавшись, стиснул зубы. Одна из его рук непринужденно просочилась под подушку, а тело стало аккуратно приподниматься и ерзать в попытках устроиться на бок без лишних движений. Но именно сейчас, как назло, одеяло в ногах свернулось не так, на боку задралось слишком сильно, оголяя выпирающие ребра, а ладонь под подушкой затекала без движения. Спящему человеку было бы все равно, но бодрствование Чонина практически убивало его в этот момент. За последние несколько минут тело двигалось слишком много, и поправить одеяло или перелечь в другую позу уже не было возможным.

Нельзя… Нельзя…

В этом он убедился еще лучше, когда ощутил, как чужая рука касается края его кровати, прижимая одеяло к матрасу прямо в том месте у ног, которое все продолжало изводить его своим неудобством. Ужаснее всего было то, что он прекрасно понимал, что тот, кто забрался на его кровать, знает о том, что парень не спит, и лишь играется с ним. И все же так просто сдаваться Чонин не собирался, продолжая играть в мертвенно спящего. Тяжелое тело постепенно приближалось к нему, и в надежде, что его собственные движения останутся незаметными, он попытался поправить одеяло в ногах, так как с каждой секундой это чувство становилось все более невыносимым. Но стоило ему только приподнять одну из ног, как движения незваного гостя остановились. От страха в ушах зазвенело, а все тело сковал холодный ужас. Он бы хотел похвастаться, что даже в такой ситуации на его лице не дрогнул ни один мускул, но актером Чонин был отвратительным. Как бы не представлял, будто лежит с невозмутимым лицом, на самом же деле губы предательски дергались, а брови хмурились, сдавая его с потрохами. До ушей стало доноситься хищное дыхание, что смешивалось с еле слышным рычанием на растянутом вдохе. Одна из тяжелых рук неспешно легла на кровать прямо перед его лицом, давая понять, что тот уже нависает над ним, игнорируя фальшивый сон и наслаждаясь тем, как дрожат губы молодого аристократа. Скрип старой кровати резал уши, которые до сих пор не давали Чонину покоя, прохладный воздух проникал в них и обманом заставлял считать, что вот-вот кто-то заберется в них. С уст сорвался жалобный вздох, полностью выдав нервное состояние. Тогда то он почувствовал, как вторая рука, влажная от чужой крови и пугающая, ложится на его плечо, пачкая белоснежную ночнушку. Теперь раскрывать глаза было еще страшнее. Да и к тому же, не слишком хотелось видеть перед собой Кристофера, голодного и жаждущего в очередной раз наказать его. Крепкая рука с легкостью перевернула парня обратно на спину, ему даже не пришлось применять силы, Чонин был так напуган, что не осмелился сопротивляться. Чувство беспомощности вновь вернулось к нему, особенно пылая в местах, где шрамы были открыты глазу. Не было ничего хуже моментов когда ты беспомощен, а рядом с тобой лишь тот, кто рад воспользоваться этим. ー Откроешь для меня глазки?.. Или так и будешь притворяться?.. А?.. Чужое дыхание, коснувшееся лица, заставило Чонина вздрогнуть. И собравшись с силами, он оттолкнулся от кровати и раскрыл глаза, с намерениями столкнуть с себя незваного гостя. С уст даже сорвался трусливый крик, но стоило глазам открыться, вдруг осознал, что в комнате не было никого, а дверь была как всегда заперта. От всплеска адреналина сердце по-прежнему бешено колотилось, но постепенно успокаивалось с каждой секундой, как взгляд проходился по пустой темной комнате. Снова кошмары. Простые кошмары и не более. Он просто сходит с ума. Это все галлюцинации.

Я один…

От осознания своего нелепого и крайне печального положения Чонин даже посмеялся, так безысходно, что самому себя жалко стало. Снова повелся на игры собственного разума. Теперь же он четко ощущал кровать под собой, влажные от холодного пота простыни, старый матрас с пружинами, что порой впивались в тощее тело, и абсолютная тишина.

Никогда… Никогда нельзя спать на спине…

Пальцы коснулись прилипшей к телу ночной блузы и немного оттянули ее, пытаясь высвободиться из скованного состояния. Прохлада тут же пробежала по телу, прогоняя остатки сонливости, а взгляд упал на ненавистные им шрамы. Почти привык к ним за этот мимолетный день, будто они были с ним всегда, просто только сейчас вдруг заметил их. И тем не менее, ненавидеть их меньше он не стал.

Мерзость…

Он совсем не заслужил этого. Даже если провинился. А ничего подобного и в помине не было. Чонин всегда оставался паинькой, даже если не хотел этого. Мама и нянечки хорошо воспитали его. По какой-то причине его тревога снова усилилась, а дыхание участилось, словно кислород в комнате заканчивался.

Нянечки…

Было ведь когда-то хорошее время, когда он мог позволить себе содержать прислугу. Всегда был тот, кто приготовит завтрак, обед и ужин, постирает твои вещи, уберется в поместье, приведет в порядок сад, встретит гостей и принесет чай в гостиную. Все так резко изменилось… И вместе с тем дом опустел… Что-то было не так… Ему казалось, что дело все в мыслях о счастливом прошлом, которое не дает ему покоя, но тишина в комнате становилась практически оглушающей, а воздух тяжелый и приторно сладкий, словно зловонный смрад. И что-то в комнате было лишним. В этот момент Чонин практически насильно заставил себя не поднимать взгляд от собственной бузы, уже видя периферией, что именно было в комнате неестественным. Прямо рядом с кроватью, у его ног притаились хищные ярко-красные глаза, смотрящие на него с истинным безумием, какого он не видел никогда. Казалось, будто они вот-вот вывалятся из орбит, настолько широко они были раскрыты. Спустя уже секунду засверкали и белоснежные зубы в растянутой во все лицо улыбке. Прерывисто выдохнув, Чонин зажмурился, не осмеливаясь даже взглянуть в ту сторону.

Это неправда… Это все неправда…

И вопреки его собственным мыслям, Кристофер решил убедить хозяина в обратном, с силой запрокинув его голову назад, крепко сжимая шею, находясь на грани между простым удушением и хрустом, который он давно мечтал услышать именно от этого тела. Вместо крика с уст Чонина вышло лишь сдавленное кряхтение, а глаза раскрылись также широко, как и у его душегуба, и стали практически такими же красными. Кристофер практически поднимал его с кровати одной рукой, словно полумертвого гуся, намеренно не давая юному аристократу опустить голову хотя бы на сантиметр. Тяжелый смрад от гнилой плоти единственное, что просачивалось в сжатые легкие. Попытки заполучить хоть немного свежего воздуха оканчивались лишь тем, что ему удавалось немного приоткрыть рот, что ничем не помогало. Пальцы машинально вцепились в руку душителя, пытаясь оттолкнуть его, но слабое сопротивление не давало результатов. Болезненное ощущение в шее и челюсти заставляло Чонина извиваться, так неприлично и жалко для аристократа; даже в такой момент он думал о том, как выглядит со стороны. И пока он волновался о подобных глупостях, Кристофер бесстыдно притянул хозяина поместья ближе к себе, заставляя его волочиться по кровати за ним, чтобы не упасть. Теперь руки Чонина уперлись в его грудь, но не удалось отстраниться даже немного, словно его крепко держала каменная статуя. Ничто не помогало освободиться, и при большом желании Кристофера все может закончиться прямо сейчас. Все тело тряслось от ужаса, а сжатая глотка издавала сдавленные всхлипы, умоляющие прекратить. Вместе с тем, как воздух переставал проникать в мозг, смерть постепенно приближалась к нему, окутывая все теми же крепкими руками и прижимая к себе. Руки слабли и в моменте просто перестали даже касаться душителя, беспомощно повиснув с уставшего тела. Готовясь к собственной смерти, Чонин закрыл глаза, или по крайней мере ему так показалось. Стало так темно, будто его погрузили в мрачный омут с головой, медленно и мучительно. Остатки сознания вдруг ощутили нечто влажное и мягкое на собственной шее. Язык Кристофера бесстыдно облизывал его вдоль от ключиц до подбородка, наслаждаясь каждым сантиметром фарфорового тела, не такого красивого, как раньше, из-за шрамов на плече и груди, но эти шрамы оставил он сам и не мог не гордиться тем, что выбил самооценку юного аристократа из колеи. Прохлада от влаги заставила Чонина снова вздрогнуть, даже руки приподнялись, но лишь на долю секунд, до момента пока он не ощутил чужие губы на своих. Губы Кристофера перекрыли ему остатки кислорода, что скудно проникал через рот, и в тоже время нетерпеливо ласкали. Сквозь полуобморочное состояние практически слышались жалобные стоны, кому именно из них они принадлежали Чонин не мог понять. Стоило мягким кровавым губам приоткрыться, как его собственные начинали царапать острые клыки, словно тот проверял как долго может держать себя в руках и намеренно дразнил. Влажный язык настойчивыми движениями заставил рот Чонина приоткрыться, и выбора иного не было. Запрокинув голову назад, он чувствовал, что шею сжимают чуть меньше, намеренно оставляя его в подвешенном состоянии между сном и явью. Часто думал, что предпочитает смерть подобному, но смерть от этих рук была еще более мучительной. Все было как в тумане, и от этого не менее омерзительно, и больно. Пустота. Пустота и темнота. Скользкий длинный язык, словно у змея. Просачивался в рот. Так настойчиво и бесстрастно. С явным намерением забраться как можно глубже. Прямо в глотку. Все глубже и глубже. На легкое сопротивление в виде приподнятой руки Кристофер ответил еще большей настойчивостью. И продолжая держать его за горло, грубо опустил его на кровать, прижимаясь языком к горлу изнутри, будто старался дотянуться до гнилой души, что забилась в этом теле. Ничего не спрятать.

Я тебя вижу.

Вижу все, что внутри.

Все, что внутри тебя.

Лежа на спине сопротивляться стало проще, и тем не менее Чонин по-прежнему оставался беспомощным, ощущая, как в него будто проникает чужая душа, не менее омерзительная, чем его собственная. Тошнота подступала все ярче, заставляя юного аристократа извиваться в собственной постели, пока чужие руки сжимали его талию, задирая блузу и играясь с скользким шелком. Как бы не пытался, выбраться из-под тяжелого тела Кристофера казалось все более невозможным. Язык, словно кошачий, цеплялся за него изнутри, не позволяя прервать такой важный для Кристофера процесс.

Ты и я

Ты как я

Я ведь говорил тебе это

На сей раз, как бы Чонин не хотел, возразить он не мог. Его глаза впервые за долгое время встретились взглядом с мучителем, и тут же зажмурился, не желая видеть в алых очах собственное отражение.

Жалкий…

Такой жалкий…

Сам того не хотя, он приобнял ногой холодное тело Кристофера, пытаясь закрыться собственным коленом, но их тела уже были прижаты друг к другу слишком плотно. Настолько, что практически просачивались друг в друга. Лишь когда холодная ладонь коснулась оголенных шрамов, Чонин вздрогнул сильнее обычного.

Никто.

Никто не должен их видеть.

Никто не должен видеть это уродство.

Но чувствительность и даже слезящиеся глаза даже не заставили Кристофера задуматься о том, чтобы прекратить. Наоборот, стал еще больше издеваться, дразняще царапая шрамы, снова раскрывая их, из-за чего те засияли рубиновой влагой. Из сдавленной глотки вырвался глухой стон боли, а по щеке на подушку скатились несколько слез. Сводящее с ума жжение от царапин эхом раздавалось по всему телу, из-за чего конечности то и дело вздрагивали. Ты так считаешь?

Считаешь, что это уродство?

Твое главное уродство - ты сам.

Ты

Ты

Ты

Ты

Уродство

Нет…

Я не…

Уродство

Самое яркое

Чонин выгнул спину и закатил глаза, ощущая маленькие лапки на своем языке, и борьба за жизнь стала более отчаянной. Неизвестное насекомое, вышедшее из уст Кристофера, словно по мосту направлялось в его горло, перекрывая остатки дыхания. Заполненная глотка сжималась от страха еще сильнее, из-за чего сам Чонин начал неистово царапать свою шею, не в силах предотвратить проход насекомого в свое тело. Тяжелые грубые руки вжимали его в кровать, их будто была сотня, в один момент он ощущал их на талии, уже спустя секунду они же впивались когтями в его грудь, не позволяя подняться, в тоже время нечто пыталось оторвать собственные ладони от шеи и также прижать их к кровати. ー Я так хочу вырвать твое сердце… ー практически простонал жадный голос у уха. Его дыхание ощущал практически везде, также как и руки, губы, и зубы. Все это время Кристофер точно был прямо у его лица, он ощущал его внутри, вместе с тем как перебирает крошечными лапками насекомое в глотке. Дыхание голода ласкало уши, а острые зубы то и дело проходились по шее, словно лезвие бритвы, жаждущее крови. С трудом сдерживался, чтобы не разорвать его на кусочки, в отличие от собственных губ, что бесстыдно овладевали фарфоровой кожей, оставляя алые следы, и испускали омерзительные вздохи и стоны. Никогда еще тело не ощущало такого сильного голода. ー Но оно гнилое… ー жаждущий крови голос поднялся так высоко, что практически сорвался, тут же перейдя в мерзкий звонкий смех.

Гнилое

Гнилое

Гнилое

Гнилое

Гнилое

Гнилое

Г Г Г Н Н Н И И И Л Л Л О О О Е Е Е

Как и весь ты

Как и весь ты

Как и весь ты

Как и весь ты

ВВВВВВВВВЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

СССССССССЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬ

ТТТТТТТТТТТЫЫЫЫЫЫ

ВВВВВВВВВЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

СССССССССЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬ

ТТТТТТТТТТТЫЫЫЫЫЫ

ВВВВВВВВВЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

СССССССССЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬ

ТТТТТТТТТТТЫЫЫЫЫЫ

ВВВВВВВВВЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

СССССССССЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬ

ТТТТТТТТТТТЫЫЫЫЫЫ

ВВВВВВВВВЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

СССССССССЬЬЬЬЬЬЬЬЬЬ

ТТТТТТТТТТТЫЫЫЫЫЫ

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Тридцать шесть… Тридцать семь… Тридцать восемь… Тридцать девять… Чонин выпил, кажется, уже десятый стакан воды, пытаясь избавиться от ощущения кома в горле, что преследовало его уже не первые сутки. Он был полностью убежден, что внутри него по-прежнему ползает нечто с маленькими лапками и уже давно отложило где-то там личинки. Переубедить его в этом было некому. Правда, был бы ли в этом смысл? От воды уже тошнило, терпеть ее не мог с детства. Вкус пустоты, который вынужден ощущать ежедневно, чтобы были силы жить, а жить не хотелось. Вернее хотелось… Но не в этой жизни.

Нужно навести порядок…

В столовой был беспорядок. Каждый раз, как только он убирался, что давалось ему непросто и морально, и физически, происходило нечто, из-за чего его поместье снова превращалось в развалины. Уже выть хотелось от всей безысходности. Чем больше он старался, тем быстрее все рушилось прямо на его глазах. От безысходности Чонин тяжело вздохнул и медленно сполз на пол, падая на колени. Вся жизнь слишком утомляла его… Он снова провинился, уже практически забыл в чем именно, но прекрасно понимал, что есть тот, кто не даст ему забыть. Тело ныло от грубых прикосновений, сегодня Чонин даже не смог полноценно одеться после ванной, в которой сидел часа три, так как не мог встать, надел халат, в нем и остался. И сейчас, сидя на полу столовой, все больше осознавал насколько быстро сам начинает разваливаться вместе со своим поместьем. Сил снова не было. Снова и снова. Каждый раз одно и тоже, возникал вопрос, а были ли силы когда-то вообще? Быть может так и должно быть? Тело всегда болит, постоянная апатия и отсутствие аппетита. Быть может так жизнь и выглядит на самом деле. Ворот халата немного изогнулся, открывая его уставшим глазам вид на чуть зажившие царапины на месте шрамов. Все, на что хватило сил, это закрыть глаза, чтобы не видеть это уродство. Чувствовал себя таким одиноким в своем горе. Впервые осознал, что ему действительно совсем не к кому пойти за помощью. Все чаще хотелось к матери… Упасть на хрупкое плечо и расплакаться… Чонин сидел на полу, оперевшись тяжелой головой о ножку стола, чувствуя, как снова першит в горле, но от воды уже ужасно тошнило. Создавалось впечатление, будто личинки внутри успели вылупиться и теперь извивались внутри него, словно опарыши в гнилом мясе.

Сгниешь послезавтра.

Вынес вердикт, представляя как черви пожирают его изнутри. Не слишком утешительно и весьма мучительно, зато, возможно, закончатся муки жизни в этом мире. Вставать не хотелось, но понимал, что нужно было. Жжение в груди порой заставляло скулить, особенно в моменты, когда ткань халата терлась о покрасневшие от раздражения царапины.

Поскорее бы сгнить…

Умереть хотелось всегда побыстрее и желательно безболезненно. Но с каждым днем понимал, что вариантов жизнь ему много не даст, либо сам, либо Кристофер сделает это за него. На самом деле, вариантов много… Можно упасть с лестницы, повеситься, застрелиться, подождать пока на голову упадет кирпич, порезаться и умереть от столбняка, выпить крысиный яд, утопиться в ванной, разбить стекло и вонзить себе в шею, изрезать себя ножом, закрыть себя в баке с водой и утонуть, задушить себя чем-то, съесть гнилое мясо и отравиться, споткнуться на лестнице в подвал, снова начать пользоваться пудрой с свинцом, спрыгнуть с окна в спальне, запереть себя в холодильнике, долго биться головой о стену, пока мозг не отключится, залезть в горящий камин, перекрыть кислород веревкой для белья, сломать позвоночник и подождать пока крысы съедят парализованное тело, разбить бутылку вина о свою голову, выпить средство для стирки, уронить на себя горящий канделябр и не тушить, замахнуться на себя топором, сделать харакири коллекционной катаной в кабинете, съесть все содержимое аптечки, от таблеток до бинтов, спрыгнуть в трубу камина с крыши, решить наполнить ванную всеми пятью литрами крови, что циркулируют в теле, совершенно случайно пробить голову торчащим из стены гвоздем, пока перевешивает картину, упасть со стула и удариться головой при тех же обстоятельствах, Обо всем этом он думал ежедневно, контактируя с тем или иным предметом. Мысли о смерти преследовали Чонина все чаще, несмотря на то, что умирать он не хотел, хотел лишь избавиться от своей жизни.

Раньше трава была зеленее…

Солнце не пекло голову, потому что его не было, но шляпу Чонин все равно надел, будто пытался скрыть свое лицо от хмурых серых небес. Скрыться в целом хотелось полностью, именно поэтому, несмотря на то, что еще достаточно тепло, он надел не только водолазку, скрывая чуть зажившие царапины, но и легкое пальто, выглядя в нем крайне нелепо, пока поливал газон из шланга. Дождя не было давно, когда точно из памяти уже вылетело, но сегодня утром, стоя у окна в столовой, заметил, что прежде зеленая трава потускнела, а в некоторых местах даже начала засыхать. Единственное решение этому он нашел - поливать газон по необходимости. Поместье должно выглядеть хорошо, хотя бы снаружи… Дорогие ботинки, тщательно начищенные перед выходом, ступали по влажной траве, изредка хлюпая в местах, где Чонин переборщил с водой. Сегодня бак на заднем дворе дома был без мертвецов, что на самом деле было удивительно для него, от воды из-под крана снова мутило. Головой понимал, что трава не станет снова зеленой сразу после того, как он польет ее, но почему-то все равно лил больше в надежде, что это произойдет.

Работа в саду утомляет…

Но даже так его сад не выглядел хотя бы немного привлекательно для него самого. Цветы, часть которых он недавно срезал, больше не выглядели так красиво, как раньше. Кажется это то, чего он и добивался, но теперь это не устраивало Чонина совсем. Так старался, чтобы по итогу все самостоятельно разрушить… Признавать этого, конечно, не хотелось, поэтому списывал он все на скорое наступление осени. Именно поэтому завяли цветы и засохла трава. Жаль этим нельзя оправдать упавший на лестницу кирпич… Вздохнув от отчаяния, Чонин кинул шланг с льющейся водой на землю и поднял взгляд к поместью, внимательно осматривая его, точно зная, что ничего хорошего он не увидит. Он и раньше ощущал усталость, сотни раз, апатия также преследовала его на протяжении всей жизни здесь, но сейчас что-то было не так… Сам стал замечать, насколько печальнее стал собственный взгляд. Будто все действительно катится в пропасть и остановить это никак нельзя. Взгляд прошелся по старой крыше, черепица которой скрипела по ночам, будто она вот-вот съедет. Это зрелище весьма удручало… Газон можно полить, пыль прибрать, вещи поставить на свои места, и даже стекло в окошке можно поменять. А вот как чинить крышу Чонин понятия не имел… Да и высоты боялся. ー Крыша едет не спеша… Тихо шифером шурша… ー опечаленно пробормотал он себе под нос, вспомнив стишок из какой-то маминой книжки, что видел в детстве. Только сейчас начал догадываться почему мама так загадочно усмехнулась, читая это. Усмехнулась потому что у нее наверняка с крышей всегда все было в порядке. Всегда любил маму, но никогда не думал, что будет завидовать ей.

Мама…

Вдруг ее образ стал все чаще мелькать в голове. Давно не думал и даже всячески избегал мыслей о ней. Она всегда ассоциировалась с чем-то теплым и хорошим. Истинная леди. Пример совершенства. Она бы точно рассказала ему как починить крышу… Потому что умной была.

Мамочка…

Взгляд не отрывался от старой черепицы на крыше и, то ли от воспоминаний, то ли внезапный ветер окутал его, глаза заслезились. Пока чистые ботинки утопали в воде, что продолжала литься из шланга, превращая прежде симпатичный газон в болото. Из печального транса его вывел внезапный вороний крик. Чонин тут же обернулся на звук, мысленно вспоминая, когда в последний раз слышал ворон здесь. Пернатая сидела на мокрой траве, то и дело встряхивая одной из своих лапок, разбрызгивая капли вокруг, продолжая недовольно гаркать, заставляя сердце сжиматься от страха. Тогда то он и заметил, что ворона была не одна. Вернее не совсем… Недовольно вышагивая, высоко поднимая лапы, ворона повернулась, и Чонин заметил вторую голову, что отстраненно смотрела в сторону, молчала и почти не моргала в отличие от своей бодрой сестры, которая, судя по всему, и управляла телом. На мгновение ему даже показалось, что вторая голова сиамского близнеца даже мертвая, но та изредка приоткрывала клюв. Она будто была в изнеможении. Взъерошенная и израненная. Неведомое первобытное чувство заставило Чонина отстраниться от этого монстра на несколько шагов. По коже пробежали мурашки. Ворона бодро перебирала лапами, пытаясь найти в мокрой траве семена, и пила свежую прохладную воду, пока ее вторая голова обессилено покачивалась мертвым грузом. Каждое ее карканье раздавалось в груди пугающим эхом. Чонин сжался, не в силах оторвать взгляд от невиданного ранее чудовища, просто потому что боялся выпустить его из виду. В один момент та вторая голова немного приподнялась, видимо почувствовала прохладную воду и тоже решила утолить жажду, но ее близнецу это совсем не понравилось. Ворона закричала еще громче прежнего и начала клевать старую голову, да так неистово и агрессивно, даже несмотря на то, что толком не могла до нее достать. Чонин испуганно попятился назад, закрывая лицо руками, чтобы не видеть этого, но разъяренное карканье и жалобный вопль слабой головы пробирали до ужаса. Сам не заметил как споткнулся о сломанную лестницу и на нее же упал, из-за чего пришлось открыть глаза, пока паника окутывала тело. Картина того, как одна ворона прыгает в конвульсиях, размахивая крыльями, и пытается заклевать свою вторую полумертвую голову, определенно отпечаталась в его подсознании надолго. Воды хватило бы на стаю таких же ворон…Был бы Чонин смелее, возможно просто оторвал бы одну из голов. Но не знал какую… Ту, что была слабее, или ту, что клевала.

Крыша едет не спеша… Починить ее нельзя…

Проснувшись на следующее утро, все, что Чонин чувствовал, это жжение в груди, не походящее на то, что он чувствовал, когда его царапали острые когти. Это точно была физическая боль, жгучая и омерзительная, заставляющая его скулить, как щенка. Но даже краем глаза взглянуть на свое израненное тело было слишком страшно, поэтому приходилось лишь терпеть боль и царапать себя сквозь ткань водолазки. Он знал, что что-то не так. Знал, что должен осмотреть себя и что не просто так царапины щиплет как свежие. Но все равно не мог снять с себя одежду и взглянуть на то, что считал уродством. Все утро прошло в постели, а к полудню поднялась температура. Снова болен. Бедный и несчастный. Наконец был повод пожалеть себя. С другой стороны, этого Чонин и не прекращал делать, но сегодня был особенный день. День, когда он считал, что при смерти. Чем больше он думал о том, насколько ему плохо, тем хуже ему становилось. Теперь донимало не только жжение в груди и температура, еще и как будто отнимались руки, кружилась голова, из-за чего не мог даже приподняться, к вечеру замучила жажда и вспомнился тот самый неведомый червь, что поселился в нем. Теперь раздражало еще и першение в горле, а за ней шла и боль в желудке. Голод, снова голод. Теперь ему нужно было есть еще больше обычного. Червь точно отложил там личинки и питался сам. Какой бедный и несчастный… Снова один… Снова болен… Никто не придет и не поможет…

Никто…

Больным приносят апельсины. Чонину апельсины не приносили. Значит он не был болен. Или был никому не нужен.

И именно из-за одиночества ему на следующий день все-таки пришлось подняться с кровати. Червь внутри хотел есть, по крайней мере теперь он скидывал невыносимый голод именно на него. Ведь хорошего аристократа не может так сильно мучать голод, верно? Он всегда сыт и здоров, несмотря на то, что не ел двое суток. Из-за того что в груди до сих пор жгло в месте шрамов и царапин, Чонин плохо спал эти сутки, а из-за того, что еще и не двигался толком, кроме жалобного ерзанья по постели, все тело болело от каждого шага. Это было очередным поводом пожалеть себя и жалобно поскулить по дороге с первого этажа к кухне. А дорога была непростой… Сложно было даже с кровати встать, а спуск по лестнице по ощущениям занял вечность. В какой-то момент Чонин настолько замучался, что просто сел на ступеньку и стал соскальзывать по ним вниз, словно непутевый ребенок. Непутевым ребенком Чонина называла его нянечка. Конечно, когда не слышала мама, хоть и говорила это по-доброму. И сейчас он был бы рад даже такому прозвищу, лишь бы снова переместиться в то время. Другой день также не сулил ничего хорошего и даже мало-мальски приятного. Голод не прошел, наоборот усилился, а все из-за этого червя внутри, что наверняка уже был длиной метра два. Так по крайней мере предполагал сам Чонин, несмотря на то, что голод мучил его почти всегда. Но и это не было так невыносимо, как боль в районе груди, что превратилась из острой в ноющую, будто кто-то постоянно жал на свежий синяк. Сидя в постели, весь грязный, уставший и голодный, мысленно боялся взглянуть на себя зеркало. Раньше уже считал свой вид ужасным, когда волосы неровно лежали, или мешки под глазами расцветали, но сейчас понимал, что мечтает вернуться хотя бы к этому слегка неряшливому образу. Ночью он снова искусал себе губы до крови, из-за чего те к утру покрылись болезненной корочкой. В зеркало Чонин не смотрел уже несколько дней, что ему совсем не свойственно, и мог только предполагать как выглядит сейчас на самом деле. В голове представлялась картина как на роскошной постели с белоснежной простынью сидит изуродованный комок мяса, с которого свисают клочки одежды, тело гниет, а лицо изуродовано. Понимал, что это далеко от истины, но воспринимать себя иначе в таком жалком состоянии не мог. И в тоже время, зная, что не выглядит как монстр из детских кошмаров, слишком страшно было взглянуть в зеркало. Теперь мысли о теплой ванне вовсе не выходили из головы. Это было одной из немногих вещей, благодаря которой он мог расслабиться между ежедневным безумием. В тот же момент в голову стали пробираться соблазнительные мысли о том, что если он сейчас не сделает этого, не пойдет и не полежит в теплой ванне, все станет гораздо хуже. Он должен держать себя в руках и поддерживать свой внешний вид не просто в норме, а в идеальном состоянии. Не должен, обязан. Лишь несколько секунд у зеркала нужно будет потерпеть, чтобы мельком осмотреть себя, после чего можно будет принять ванну. Всего несколько секунд… И теперь уже собственный вид в голове не казался таким уж ужасным. Как мог уговаривал себя встать с кровати, чтобы почувствовать что-то кроме боли и голода. Вдруг все действительно не так плохо? Он ведь не может быть не красивым. Наверняка он просто выглядит уставшим и ванная это как раз то, что ему нужно, чтобы прийти в себя. Старательно уговаривая себя, Чонин еще больше искусал губы, и вкус крови взбодрил чувство голода внутри, заставляя его скулить, словно тощего волка в холодную зиму. Жизнь это самое невыносимое, что он когда-либо испытывал, существуя в этом мире. По крайней мере вся ее часть после взросления. Упав на кровать с явным раздражением, Чонин стал бить кулаками матрас под собой, пытаясь хоть куда-то вылить свою агрессию, что переливалась через край все больше с каждым днем. Снова слезы злости, снова терпеть, снова ты слаб и не можешь ответить, снова не можешь взять себя в руки, взять и встать на ноги. На улице пасмурно и тебя некому не пустить гулять под дождем. Ты один и не имеешь сил поднять свое безжизненное тело, чтобы исполнить мечту детства и упасть в самую грязную лужу. Ты не заболеешь, потому что тебя некому лечить. И сам приготовишь ужин, потому что ты уже взрослый. Пока за окном все также льет дождь, а ты как и в детстве смотришь на него из окна. Но в отличие от непутевого юноши, ты не можешь поднять своё тело.

Дети не вырастают. Просто теперь их тяжелое тело не дает им выйти на улицу в дождь.

В конце концов Чонин сдался. Он не переборол страх увидеть себя, поэтому долго не мог открыть глаза перед зеркалом, когда все-таки снял с себя водолазку. Подняться с кровати ему помогли только мысли о том, что никто ему не поможет. Все придется делать самому, если нужно жить дальше, не важно хочется или нет. Снимая с себя водолазку, на мгновение четко ощутил, как ворс ткани цепляется за него, словно прилип к чему-то. Это не добавило ему смелости. Даже подумывал о том, чтобы сесть в ванну вслепую, но не мог нарушать многолетних традиций. Он должен был посмотреть на себя и убедиться в том, что выглядит также идеально, как и всегда, несмотря на то, что прекрасно знал истину. Многие месяцы ни его лицо, ни его тело не выглядели так, как раньше. В нем уже давно не было прежнего идеала. Сделав глубокий вздох и собравшись с силами, Чонин смог приоткрыть один глаз, опасливо рассматривая свое размытое отражение в зеркале. Часть тела все еще была прикрыта водолазкой, которую он держал руках, но даже так уже видел, что в том месте, где у него в эти дни болело больше всего, было что-то не так. Раскрыл глаза шире, сам того не осознавая, и практически отскочил в страхе от зеркала. На месте шрамов и царапин красовались многочисленные воспаленные язвы, вызванные отсутствием ухода за ранами. От этого зрелища задрожали руки. Если бы он знал насколько тяжелыми будут эти несколько секунд перед принятием ванной, никогда бы не согласился на тот соблазн, которым совращал себя. Теперь он смотрел на то, как его тело практически гнило у него на глазах, и от пробирающего до мурашек страха зажмурился, не желая верить, что это на самом деле. Ранняя тоска по прошлому и слезы вернулись к нему в облике старой доброй ненависти, спешно скатываясь по щекам и подбородку. В нем уже давно не было прежнего идеала… Даже близко. Он практически замахнулся, чтобы в ярости ударить по раковине кулаком, но остановился практически в миллиметре от обломанного края, о который мог легко пораниться. Не вышедшая наружу ярость начала скапливаться в спутанный ком внутри него, создавая впечатление, что тело разрывается по швам, словно тряпичная кукла. Крепко стискивая зубы, он замахнулся на зеркало, не выпуская водолазки из руки, и со всей силы ударил по нему, из-за чего осколки лениво посыпались в поломанную раковину, звеня серебряным дождем. Ладонь с легкими царапинами стирала красные капли с бортика в ванной, пока сам Чонин лежал в теплой воде, все еще слыша в ушах эхо разбивающегося зеркала. Вопреки всем ожиданиям, настроение лучше не стало ни на секунду. Благодаря водолазке в руке ладонь он поранил о зеркало не слишком сильно, и все же скуля от боли, успел запачкать кровью почти все, что было вокруг. Теперь же комната вдруг стала снова тихой и спокойной, будто он не кричал и не плакал здесь несколько минут назад. Стала такой, какой он хотел, чтобы она была. Только лучше от этого не стало… Даже глаза закрыть не мог, чтобы расслабиться, все думал о том, что увидел в отражении зеркала, и не хотел прямо сейчас опускать взгляд, зная, что снова увидит это. Мог лишь немного опустить взгляд на жемчужные бусы в левой руке, которые ни на секунду не переставал пересчитывать, чтобы не погрузиться в нежеланные мысли.

Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… Восемь… Девять… Десять… Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать… Четырнадцать… Пятнадцать... Шестнадцать... Семнадцать... Восемнадцать... Девятнадцать... Двадцать... Двадцать один... Двадцать два... Двадцать три... Двадцать четыре... Двадцать пять... Двадцать шесть... Двадцать семь... Двадцать восемь... Двадцать девять... Тридцать... Тридцать один... Тридцать два... Тридцать три... Тридцать четыре... Тридцать пять... Тридцать шесть... Тридцать семь... Тридцать восемь...

Тридцать девять… Он бездумно поднес бусины к губам, смотря в пустоту и думая о том, как голоден. Спрятаться от всего не получалось даже благодаря счету, хоть одна нежелательная мысль так или иначе просачивалась в разум. Зубы сомкнулись на первой бусине, и челюсть с силой сжалась, практически отрывая ее от нитки. Как только нитка порвалась, часть бусин рассыпались в ванну, погружаясь в горячую воду. Чонин наблюдал за тем, как они тонут, пустыми глазами, будто был под гипнозом. Комната наполнилась тихим стуком бусин о кафель и звоном воды, в которую они падали. Краем глаза он заметил свое гниющее тело, и к горлу подступил ком. Только через несколько секунд осознал, что комом была целая бусина, которую сам и пытался проглотить. В голове все смешалось от дереализации. Он зажмурился, пытаясь прийти в себя, и взглянул на свою руку, где только что держал бусы, пересчитывая одну за другой. Ком в горле оставался и звон в ушах по-прежнему давил на него, но бусы были целыми. Сжав их в ладони, чтобы ощутить физически, обнаружил лишь несколько бусин в руке, остальные небрежно валялись в воде у его ног. Встряхнув головой в попытках прийти в себя, протер глаза влажной ладонью, теперь перед глазами снова были целые бусы. Уверенность в реальности того, что он видит, не продлилась долго, как только горло запершило с новой силой Чонин заметил, что в руке, где было три жемчужины, осталось всего две. Свободная ладонь сжала горло, кашлем попытался вытеснить инородный предмет из горла и наклонился вперед, выронив оставшиеся бусины в воду. Но уже было слишком поздно, жемчуг прошел дальше, оставляя омерзительное ощущение тяжести и сжатого горла внутри, будто те медленно прокатывались прямо по позвоночнику. Попытка подобрать бусины из воды и собрать остатки воедино обернулась тем, что Чонин даже не смог прикоснуться к ним, жемчуг будто проходил сквозь его руку. Затуманенный мозг не мог сосредоточиться, отвлекаясь на блики в воде, он все пытался достать бусины со дна, но не мог схватить ни одну, лишь нелепо покачивался, держась за ванную, чтобы не упасть. Жемчужные бусы были очень важны для него… Ему нужен был способ успокоить себя и вырвать из плена пугающих мыслей. Вода взволнованно плескалась о стенки, пока Чонин извивался в ней, сквозь белую пелену разглядывая под водой драгоценный сердцу жемчуг. С каждой секундой паника охватывала его все сильнее, дыхание учащалось, а глаза будто слепли. И даже в момент, когда он не мог различить, что перед ним, страшнее было лишиться того, что дает мимолетное успокоение. Дышать становилось все сложнее, глотая ртом горячий воздух, чувствовал, как на губы попадают капли воды, которую он продолжал расплескивать. Со временем прерывистые вздохи стали напоминать всхлипы, а воды в ванне становилось все меньше. Руки задрожали, когда начало приходить понимание, что его островок спокойствия просто исчез из его рук. Каждый всхлип сжимал горло, усиливая ощущение кома в горле, заставляющего кашлять. Понимал, что это невозможно, что он этого не делал, но не мог отделаться от навязчивой мысли, что мешают дышать именно жемчужины.

Я этого не делал… Не делал… Я не делал этого…

Дышать было тяжело не из-за паники, что застилала глаза слепотой, а из-за инородной вещи в горле. Инородных. Паника сбивала с любой мысли, на которой Чонин пытался остановиться, и руки автоматически сжались на собственном горле, что не помогло, как и неистовый кашель, которым разразился парень, пытаясь вытолкнуть жемчуг обратно. Белая пелена покрывалась темной виньеткой и сгущалась к зрачку вместе с тем, как сдавленное дыхание превращалось в болезненные скрипы. Последнее, что Чонин смог ощутить, это как медленно падает в темноту и бьется головой о холодную керамику. Собеседник перед ним впервые был так молчалив, из-за чего тишина в комнате отдавалась в ушах неприятным звоном. Находясь в полной растерянности и отстраненности от мира, Чонин даже не включил музыку, как делал это обычно. Чуть не разбил винные бокалы, пока нес их дрожащими руками, и до сих пор плохо мыслил, не говоря уже о туманности перед глазами, мешающей воспринимать реальность. Сегодня он с трудом смог вытащить себя на люди; раньше, чтобы привести себя в порядок, требовалось несколько мучительных часов, сейчас же все это время ушло, чтобы снова взглянуть на себя. Пускай Чонин уже был в одежде, боялся, что на лице могла остаться царапина или синяк после вчерашнего падения. Не помнил насколько не контролировал себя, но головная боль и тряска в руках по-прежнему давали о себе знать. Точно также не помнил как оказался в своей спальне, и даже уже начал сомневаться, что принимал ванну вчера. Убедила в правдивости произошедшего чистая одежда, надетая на нем утром, белоснежная блуза, которую он не хотел видеть на себе. Невинная мягкая ткань была настолько тонкой, что через нее легко можно было увидеть как гниет его тело. Пришлось надеть на себя халат, водолазка у него была одна и найти ее не вышло, в ванной ее не было. Перед гостем тоже пришлось сидеть в халате, плотно запахнув его, чтобы тот точно не заметил раны, идущие от ключиц и ниже. Стыдно было показываться кому-то на глаза в таком виде, стыдно было видеть себя, стыдно было существовать, и все это дополняла жгучая боль воспаленных ран, благо спиртное ее притупляло. В последнее время Чонин чувствовал себя таким одиноким и несчастным, как не было никогда. На самом деле так он думал почти каждый раз, но каждый раз все и правда становилось все хуже и хуже. Сложно предугадать, что в один момент твое тело просто начнет медленно гнить и неизвестно сколько в целом останется жить тебе. Наверное эта мимолетная мысль о скорой кончине и развязала ему язык этим вечером. ー У тебя такая чистая кожа… ー внезапно произнес он, разглядывая фарфоровую кожу парня, что сидел рядом с ним. Свою кожу в таком хорошем состоянии Чонин давно не видел и теперь смотрел на гостя завороженный черной завистью и восторгом. Прохладный бокал касался губ, из-за чего тихий голос отражался о стеклянные стенки. Молодой парень неловко улыбнулся и кивнул. Внешне они были похожи, по крайней мере так показалось самому Чонину просто потому, что парень выглядел хорошо. ー Спасибо… Словно в зеркало на себя смотрел, а пелена перед глазами еще больше размывала черты собеседника, создавая впечатление, будто он сидел перед самим собой. Такие же темные волосы, легкая неловкая улыбка, лисьи глаза и скромные манеры. Быть может сейчас Чонин не до конца оставался таким, многое изменилось, но совсем недавно, когда жизнь не казалась такой нежеланной, именно такая улыбка и сияла на его лице. ー Правда… Ты очень красивый… ー не мог видеть этого до конца, но был полностью уверен в этом. В его голове будто сложился полный портрет, идентичный его собственному. Он подсел немного ближе к гостю, пытаясь рассмотреть его, и отставил бокал на журнальный столик, полностью потеряв интерес к алкоголю. ー Мы похожи с вами… Чонин и сам был готов сказать это, но услышав сказанное, настороженно отстранился. Кажется это должно было звучать как комплимент в его сторону, но воспринял скорее как издевку, потому что знал, что это не так, что он уже давно не был таким прекрасным. А когда кто-то пытается заставить его вспомнить об утерянном, это выводит его из себя. ー Ты что, слеп?.. ー говоря это, Чонин даже не был уверен, что смотрит в глаза собеседника, но прекрасно знал, что выглядят они безупречно и поблескивают в свете свечей. Гость заметно растерялся, его губы немного приоткрылись в попытках сказать что-то. ー Мы не похожи… ー тон звучал грубо и оскорбленно, чего явно не ожидал собеседник. ー Ты похож на меня... Но не я на тебя. После его слов в комнате снова воцарилась тишина, звенящая в ушах. Гость растерянно смотрел на него, гадая как выйти из неловкой ситуации. Он не хотел никак оскорбить хозяина и даже подумать не мог, что такая простая фраза, как “мы с вами похожи”, может кого-то разозлить. ー Простите… Я не имел в виду ничего оскорбительного… ー тихо пробормотал парень, потирая теплыми руками бокал. ー Больше не говори чушь… Отстранившись еще сильнее, практически на другой край дивана, Чонин неустойчиво покачнулся, тело не слушалось и приходилось постоянно держать над собой контроль, во всех смыслах. Они оба сидели по краям бардового дивана, закинув правую ногу на левую, словно братья близнецы, и даже смотрели в одну сторону, себе под ноги, но думали совершенно о разном.

Почему он так злится?..

Почему он так раздражает… Тело сжалось от напряжения, что витало в комнате, словно электрический заряд. Отзеркаливая друг друга, они перекинули ногу на ногу, стараясь отличиться от собеседника, и все равно повели себя одинаково. Сразу после этого оба взглянули друг на друга. Один видел перед собой виноватые карие глаза, полные растерянности, а второй красные и пустые. Разорвав теневую связь, гость отвернулся, снова уткнувшись в пол, и стал нервно кусать губы. Чонин практически мог видеть, как тонкий слой кожи отрывается от его губ, хоть и почти ослеп. Он видел это раньше, когда рассматривал себя в зеркало, и это заставило его выронить бокал, разлив красное вино на диван, и резко ринуться в сторону парня, хватая его за подбородок. ー Прекрати. Попытка уберечь нежно розовые губы от ненужных ран кончилась лишь тем, что от испуга парень прикусил губу до крови, из-за чего те стали медленно заливаться ярко алым. Чонин не мог видеть его полностью, и тем не менее в голове то и дело всплывали образы, до ужаса походящие на правду. Видел, как язык парня касается капельки крови на губах.

Никто не должен чувствовать вкус крови.

Однажды ощутив его, Чонин изменился. И теперь не мог позволить завять и этой красоте, она ему была необходима сегодня. Он наклонился к своей собственной тени и прижался к его губам, тут же почувствовав железный привкус на языке.

Мерзость…

Впившись в него, словно пытался высосать из него душу, почти сразу почувствовал, как тот пытается оттолкнуть его, уперевшись руками в плечи, но не стал отстраняться. Крошечная капля крови проскользнула по языку прямо в горло и будто пробудила в нем прежнее чувство невыносимого кома, из-за которого горло сжималось в последние дни. Он укусил его со всей силой, что мог сомкнуть зубы, и рот наполнился кровью. Кашляя, Чонин вынужденно отстранился, прикрыв рот ладонью. Аристократы не кашляют в сторону своих гостей. Сам не успел осознать, что натворил, зато чувствовать стал себя гораздо лучше. Будто вновь появились силы, не слишком активные, но смогли прогнать апатию и окончательно развязать язык, помогающий осознать происходящее. ー Ты не знаешь, какого это… Ты не знаешь… Ты не знаешь, какого это, жить таким. ー Дрожащим тоном, на грани истерики тараторил Чонин. ー Ты… Кто ты? ー легкое раздражение и подозрение отражалось на уставшем бледном лице с синяками под глазами и кровью, стекающей по подбородку. Пустые красные глаза широко раскрылись, отчего ужасали, а израненные губы вновь залились кровью. Гость не смог ответить на его вопрос, невинный голос лишь заикался, а карие чистые глаза забегали по комнате. Глаза, которые он так любил когда-то. Те самые, которым не было равных. Те самые, которые так красиво плакали. ー Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Ты. Кто ты. ー Со всей своей агрессией он вцепился в гостя, поднимая его с дивана и грубо встряхивая. ー Кто ты такой. Кто ты. ー Его голос оставался ровным и четким, словно Чонин лишь пытался вывести парня на чистую воду, и потянув его к себе, стал пытаться разглядеть его лицо. Глаза смотрели в свои собственные. Снова его собственные зрачки смотрели на него как-то неправильно. Зрачок расплывался, окрашивая все в черный. Это его глаза были карими. Его глаза почти потеряли свой блеск. Совсем недавно он видел их именно такими. И совсем недавно, также как и в этих, он видел нечто чужое. Видел то, что пугало его в зеркале ежедневно. ー Это мои глаза… Они мои… Они мои… Мои… ー челюсть с силой стиснулась, с трудом пропуская сквозь себя слова, пока руки практически сжимались на шее и голове отражения. ー Лжец… Ты лжец. Голос отдавал мерзопакостной издевкой и Чонин не смог понять откуда он доносился. Кто-то засмеялся прямо в его голове, называя лжецом. ー Это больше не твои глаза… Звонкий хохот сводил с ума, провоцируя его заткнуть уши, но это не помогало, не помогло как и закрыть глаза, он и так ничего не видел, но перед ним возникли красные голодные глаза. ー Ты лжец, Чонин… Ты всегда лжешь… ー Острый, как нож, тон пронзал уши изнутри, заставляя голову кружиться. Чонин отстранился от гостя, потеряв его из виду, и попытался встать на ноги, но тело раскачивалось из стороны в сторону. Где-то рядом с ним билась посуда и падали вещи со стола, пока он пытался сделать хоть несколько шагов в сторону, как ему казалось, выхода, продолжая слушать хохот. ー Я не… Нет… Я нет… Ты врал. Ты врал всем. Всем, кто был с тобой. Всем, кто мог помочь тебе. Ты врал. Потому что боялся. Ты меня боялся? Боялся, что я могу навредить тебе? Поэтому стал лжецом? Ты врал и мне. Потому что ты лжец. Но чаще всего ты лжешь себе. ー Нет… Нет… Это не ложь… Я не врал… Пожалуйста… Прекрати… Я не врал тебе… Оступившись, Чонин упал на пол, не видя перед собой ничего, кроме темноты. Продолжая ползти на ощупь, ощутил как горит тело, словно вот-вот зажарится.

Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.Лжец.

И ты это знаешь. Ты врал себе. Ты не лучше. Ты никогда не был.

Пожалуйста, прекрати… Мне больно… Мне очень больно… Кто-нибудь…

Все тело будто окутало пламя, а касаясь себя, Чонин мог чувствовать как отрываются куски кожи в районе груди. По шее текли соленые слезы, обжигая раны, пока тело разваливалось по кусочками. Он чувствовал ноги, чувствовал руки, но тело по-прежнему гнило изнутри. Так быстро, что с трудом мог дышать.

Я не лгал! Не лгал тебе! Мне больно, пожалуйста! Пожалуйста!

Кто-нибудь, помогите! Помогите мне!

Кто-нибудь, помогите! Я умираю!

Я умираю! Я умираю! Я умираю!

Мама! Мамочка! Помогите мне, кто-нибудь!

Руки царапали собственное тело, срывая с себя кожу, и наполняли старое поместье истошными криками, пока Чонин молил остановиться, не видя, что это его собственные руки. Припадок не прекращался, голова сама запрокидывалась назад и вместо слов из сдавленного горла выходил лишь жалобный скрежет.

Я не хотел! Пожалуйста! Помогите! Помогите! Я не.. Я… По… П…