XIV

      — Ревнуешь? — спокойно повторил Костя, глядя в глаза Олега, пока тот продолжал молчать.       Олег, в отличие от Кости, на аланского провидца не смотрел и не мог узреть в глубине его глаз тайну, лежащую на дне ящика Пандоры, которую они с женой хранят уже четыре года.

Март 2021 года

      В город пришла весна, дороги размыло ручьями из грязи и снега, что вызвало новую волну негодования горожан. Всё-таки, что ни возьми, всё этим людям не так. Зимой они трясутся от холода, летом изнывают от жары, осенью и весной им грязно и мокро, а в мае их атакуют мошки, и, кажется, нет такой идеальной поры, в которой они действительно хотели бы жить.       Однако, несмотря на грязь, промозглый ветер и временами неестественно жаркое солнце, из-за чего было непонятно, как одеться на улицу, Гецати был рад приходу весны. Всё вокруг напоминало о том, что колесо сансары вновь запущено, стартовал новый цикл жизни, и, может, для него эта весна тоже что-нибудь припасла — например, любовь, за которой он помчался даже на другой конец света и вернулся несолоно хлебавши.       Между ними и было-то всего ничего — два свидания и несколько недель вполне тёплого общения в переписках и по телефону. Он боялся загадывать, произносить клятвы и говорить громкие слова, в самой глубине души продолжая сомневаться, стоит ли заглядывать в бездну её чёрных глаз, открывать этот ящик Пандоры — справится ли он с бедами, что внутри? Однако, если вспомнить, именно на его дне хранится и надежда на лучшее, так что, может, риск того стоит.       Мужчина не хотел загадывать, но чем порадовать свою девушку в главный женский день, который был неминуемо близок, раздумывал. И пока он думал, какой сюрприз ей устроить на Восьмое марта, она пропала — вот уже несколько дней не отвечала на звонки и не выходила на связь. Костя прокручивал в голове все последние диалоги и действия и, как ни пытался придраться с медицинской скрупулёзностью, вроде бы не находил чего-то такого, что могло бы её обидеть и дать ей повод вот так вот просто уйти в тишину. Да, в какой-то мере это было в её характере; в «Школе экстрасенсов» она повела себя точно так же — сначала клялась, что никогда не оставит наставника, а в один прекрасный момент просто переметнулась в команду соперника без явных на то причин. Что там в её голове, понять всегда было сложно. И можно было просто оставить её в покое, давая ей право быть такой, какая она есть. Но невозмутимому аланскому провидцу вдруг показалось, что между ними всё-таки промелькнула искра, та самая, из которой появляется настоящий огонь, несравнимый с теми фальшивыми свечами, которые он протягивал участницам фальшивого шоу. Мужчина сел в машину, твёрдо намереваясь поговорить с ней. Если для неё это не так, если она ничего не почувствовала и больше не намерена продолжать, то пусть хотя бы скажет это ему в лицо.       

***

      Когда Костя подъехал к её дому, все мысли, которые он слагал в слова, чтобы потом сказать ей, вдруг улетучились. В глаза ударил синий свет мигалок скорой помощи. Перед ним возвышалась многоквартирная высотка. Скорую здесь могли вызвать кому угодно, но, чёрт побери, что-то кольнуло в груди, а минуту спустя он заметил перепуганного Артёма, который стоял возле скорой, сжимая пальцами школьный рюкзак.       Гецати выскочил из машины, позабыв разом все слова, что собирался сказать, и подошёл к мальчику.       — Артем, что случилось?       Мальчик поднял голову, услышав знакомый голос. Его перепуганные глаза на мгновение перестали бегать из стороны в сторону — видимо, увидев хоть сколько-то знакомого человека, ему стало немного, но легче. В этот самый момент тяжёлая железная дверь подъезда с противным скрипом распахнулась, и фельдшер скорой помощи под локоть вывела на улицу Ирину. Та была в домашнем платье и тапочках, на плечи наброшена куртка.       Глаза мальчика расширились. Он не понимал, что происходит. Он спокойно шёл себе из школы, почти подошёл к дому, когда к подъезду подъехала машина скорой и фельдшер спросила, в этом ли подъезде находится квартира с определённым номером. Артём утвердительно кивнул и так и застыл на месте, сжимая свой школьный рюкзак — это была его квартира. Он понятия не имел, сколько он так стоял, словно приросший к земле, не в силах подняться домой. Страх парализовал его, ведь в этом огромном городе они с мамой были совершенно одни, и если что-то случилось, надеяться ему было не на кого.       Мальчик глазами проследил, как Костя подбегает к фельдшеру и произносит мамино имя.       — Ира, что произошло?       Однако девушка, прикусив нижнюю губу, ничего не отвечала. Чёрные глаза были слишком уж выразительными на бледном лице, кажется, совсем лишённом крови.       Фельдшер повернула голову в сторону этого огромного мужчины, оглядела его секунду.       — Вы муж?       — Нет, — мотнул головой мужчина, — я...       — Вы отец ребёнка? — задала женщина следующий вопрос, почти подойдя к карете скорой помощи.       Мысли в голове задвигались так стремительно, что Косте на мгновение показалось, что он собирает кубик Рубика на скорость и вот-вот продует эту битву. Интуитивно он понял, что речь сейчас не об Артёме, но времени на уточнения не было, нужно было что-то отвечать, и он просто кивнул, решив, что не сейчас и не здесь он станет разбираться с этой ситуацией.       Фельдшер завела Ирину в карету скорой помощи и, пока та что-то кричала сыну, собиралась захлопнуть двери.       — Подождите минуту, я с вами поеду! — крикнул Гецати.       Костя быстро повернулся к Артёму.       — Не волнуйся, я сейчас поеду с твоей мамой и всё узнаю, я же врач всё-таки, а ты пока иди домой. У тебя есть ключи?       — Да, — растерянно кивнул Артём. Чуть позже, когда он немного успокоится, в его голову придёт мысль, что если маму не выпишут в этот же день, то ему придётся ночевать одному, однако сейчас, будучи не в силах об этом думать, он просто побрёл домой, вскоре скрывшись за тяжёлой дверью подъезда.       На слове «ключи» мужчина вспомнил о своей машине, побежал и быстро вытащил их из замка зажигания. После он залез в медицинскую зону машины, где на каталке лежала Ира, и фельдшеры захлопнули за ним дверь. Несколько мгновений спустя включились мигалки, и они покатились по улицам Москвы до ближайшей больницы.       

***

      Ира молча глядела в обшарпанный потолок кареты скорой помощи. Костя смотрел на неё — бледная, всё ещё сильно закусившая нижнюю губу; в уголках чёрных глаз поблескивали слёзы.       — Больно? — спросил он.       Она еле заметно кивнула. К чему было лгать — он врач как-никак и знает, что приятного в этом мало.       — Потерпи, сейчас приедем уже, — пообещал он, хотя на самом деле понятия не имел, сколько осталось пути.       Тёплая рука коснулась холодного, покрытого испариной лба, и Иру прожгло насквозь. Её сжигал стыд. Каждая клетка её тела пылала огнём; это чувство заглушило даже физическую боль. Она снова почувствовала себя маленькой девочкой, в которую кидали камни, словно кто-то подобрал из мартовской лужи комок грязи и бросил на неё, и, наверное, поделом — в конце концов, за всё, что она сделала, рано или поздно нужно будет платить вне зависимости от того, верила она в это или нет. Но что расплата пришла в таком виде, показалось ей слишком жестоким.       Костя понравился ей сразу, едва она увидела его на «Школе экстрасенсов» — сильный, спокойный. Она пришла туда, чтобы обуздать свой гнев, и ей показалось, что он способен утихомирить бушующие в ней ветра, которые всё разрушают.       Её давний знакомец Свами Даши, в которого она была влюблена ещё совсем юной девочкой, звал её в свою команду, но она пообещала, что не предаст наставника. Вот только она хотела большего, но он был неприступен. В какой-то момент обида и гнев стали сильнее разума. Ей хотелось, чтобы её любили, а она снова оказалась отвергнутой. Пусть так казалось только ей, но, уязвлённая, она перешла в команду того, кто, в отличие от Константина, обещал ей хоть что-то, и заработала себе далеко не лучшую репутацию и, кажется, презрение бывшего наставника.       И вот спустя почти два года судьба подарила ей второй шанс быть с ним. И теперь его взор был обращён только на неё. Ей не хотелось вновь обнадёживать себя, но, кажется, она ему нравилась. Однако в тот самый миг, когда Ирине самонадеянно показалось, что её жизнь каким-то странным путём начала налаживаться, судьба вновь преподнесла ей сюрприз, и в ушах Ирины до сих пор как будто звучал её издевательский смех.       В тот вечер, стоя в ванной, Игнатенко прекрасно слышала, что звонит телефон, слышала, как через несколько пропущенных вызовов трубку снял Артём и пообещал звонившему, что мама перезвонит, когда освободится. Потом сын что-то ей говорил сквозь закрытую дверь ванной, но она ничего не могла расслышать — в ушах словно рой пчёл жужжал, причём злых, разъярённых. Она уже минут двадцать стояла у раковины с положительным тестом в руке и не могла пошевелиться. Ведьма на сей раз проклинала не кого-то, а саму себя, пытаясь понять, где прокололась, и тот факт, что в двадцать первом веке, в две тысячи двадцать первом году, когда уже была изобретена колонка, умеющая говорить с тобой человеческим голосом и отвечать на любые твои вопросы, люди так и не смогли изобрести нормального средства контрацепции.       Она тоже хороша — списывала долгую задержку на свой нестабильный цикл и особо не заморачивалась, а сейчас стояла, смотрела на две полоски, хмурилась и пыталась вспомнить, когда у неё в последний раз были месячные и какой сейчас может быть срок.       В тот вечер Игнатенко так и не перезвонит Косте — отделается формальным сообщением в одном из мессенджеров, сошлётся на занятость.       Ожидаемо глаз не удалось сомкнуть до рассвета. Мыслей в голове было с миллион, и, кажется, ни одной здравой; они все запутались, как гирлянда, что год пролежала в коробке в ожидании своего часа, и, глядя на неё, ты осознаешь, что проще её выкинуть, нежели попытаться привести в надлежащий вид — ведь, когда ты будешь её распутывать, всё равно что-нибудь сломается или порвётся, и она не будет светиться.       Между ними с Костей ещё ничего не было. Ира не сомневалась: это дело рук Олега — вернее, не рук, а кое-чего другого. Она напрягла память и вспомнила, что последняя близость между ними была в первые дни нового года, а если сейчас начало марта, то у неё уже где-то восемь недель. Осознав это, ведьма прикрыла рот ладонью, словно не дав дикому крику вырваться наружу. Восемь недель! У неё не так много времени...       Всё ещё пребывая в шоке, Ира пыталась продумать, что ей делать дальше. Вариантов было несколько, но все они заставляли её плакать, ибо в конце каждого из них она теряла дорогого ей человека.       Можно было бы, конечно, сказать Косте всё как есть, и тогда бы он либо ушёл, решив, что Ире лучше оставаться с отцом своего ребёнка, либо принял ее уже с двумя детьми. Но она не хотела взваливать на него ответственность, которую, в общем-то, он не обязан нести. Был и второй вариант, к которому прибегли бы большинство героинь сопливых романов: по-быстрому переспать с Костей, а потом выдать этого ребёнка за его собственного. Но она не столько не хотела всю жизнь жить во лжи, каждый день боясь, что правда всплывёт кверху брюхом, сколько понимала, что Костя этого не заслуживает. Ещё можно было сказать, что она едет к маме в Ростов, сделать всё тихо, а затем вернуться как ни в чём не бывало и снова надеяться в течение всей жизни, что ни Олег, ни Костя об этом никогда не узнают.       Ведьму в корне не устраивал ни один из этих вариантов, ведь в любом из них ей так или иначе приходилось лгать. Дело здесь даже не в том, что она хотела доказать всем, что изменилась и стала хорошей, а в том, что она полюбила. Она никогда не верила в это, — мол, один взгляд, и вот ты уже пропадом пропала, — но, стоило ей увидеть его снова через несколько лет, как она поняла, что только его она ждала и искала. Всё, что она делала до того, было всего лишь средством от скуки в томительном ожидании. А сейчас придётся с ним расстаться, и на сей раз уже навсегда, лишь бы только не впутывать его в происходящее. К утру она приняла решение просто пропасть из его жизни молча, без объяснения причин — в конце концов, такое поведение вполне в её стиле; пусть лучше думает, что она не изменилась, и ненавидит её с новой силой.       Однако у вселенной оказались свои планы, и вот он уже прижимал свою тёплую ладонь к её лбу. А она совершенно инстинктивно схватила его за другую руку, и он крепко сжал её пальцы.       — Потерпи.       

***

      Врачи забрали её. Девушка за стойкой регистратуры в бледно-мятной медицинской форме приветливо улыбнулась и произнесла дежурное: «Подождите, её осмотрит врач, и к вам выйдут».       Сам будучи винтиком этой системы, он всё прекрасно понимал. Костя просто опустился на железный стул в холле и стал ждать. Вот из-за угла одного из коридоров вывернула женщина в белом халате. Подходя ближе, она всё больше хмурилась, смотрела на него, совсем сдвигая брови. Видя такое поражённое лицо, Костя и сам знатно напрягся, ожидая каких-то очень плохих новостей. Когда до него оставалось шага три, женщина вдруг воскликнула:       — Тимур?!       Он сменил имя четыре года тому назад и уже настолько привык называться Константином, что не сразу реагировал на имя, данное ему при рождении. Поэтому прежде, чем понять, что обращаются к нему, ему понадобилось несколько секунд.       Женщина подошла совсем близко, держа руки в карманах белого халата. Она обратилась к нему по прежнему имени, а значит, была человеком из прошлой жизни — из той, где ещё не присутствовали «Битва экстрасенсов» и телевидение. Мужчина тщательно стал рыться в памяти, пытаясь отыскать на пыльных полках нужный ему образ; он тоже нахмурился, но, кажется, ему повезло.       Она изменилась: вместо очков в массивной круглой оправе — аккуратные линзы, вместо кудрявых волос, которые пушились и не слушались — прямые локоны. Вот только лицо осталось прежним — ямочки на щеках, нос с горбинкой и родинка у правого века.       — Полина?       Он тепло обнял свою сокурсницу, и радость встречи на мгновение позволила ему забыть, зачем он вообще здесь находится.       — Я рада тебя видеть, — произнесла она, размыкая объятия. — Как ты вообще?       — Ты знаешь, в двух словах не расскажешь. Обязательно оставь мне свой номер, и мы как-нибудь встретимся и поболтаем.       — Ловлю тебя на слове, хотя такую важную телевизионную птицу, как ты, поймать явно сложно, — улыбнулась она.       Женщина почесала бровь, вспоминая, что они не на встрече однокурсников и что его повод оказаться здесь не такой радостный.       — Что там? — Гецати заговорил первым.       — Выкидыш, семь недель. — Она хоть и не была уверена, кем он приходится пациентке, но всё же добавила дежурное: — Мне жаль. Нужна чистка, сейчас её будут готовить, потом я проведу процедуру. Если хочешь, можешь остаться здесь. Я выйду к тебе, когда всё закончится.       Она на мгновение замолчала, прикусила губу и огляделась по сторонам. Тут и там сновали люди, подъезжали скорые, разрезая воздух звуком своих сирен и окрашивая стёкла синими бликами. Женщина кивнула собственным мыслям и куда-то ушла. Вернувшись через минуту, она держала в руках белый халат.       — Если хочешь, могу провести тебя прямо к ней в палату, — предложила она. — Её потом туда привезут.       Женщина за стойкой регистрации, чем-то напоминающая всеобщую любимицу из популярного медицинского сериала, пожала плечами и развела руками с выражением лица «Ну сколько можно так делать!»       — Ой, Кать, — отмахнулась женщина, уводя Костю за собой.       

***

      Он мало что смыслил в гинекологии, — это, скорее, была стезя его сестры, — но понимал, что такая процедура долго не длится, уж точно не столько, сколько иной раз проходят операции, которые делает его отец, но время тянулось чудовищно медленно. Набросив на плечи белый халат, он ходил туда-сюда по палате, смотрел из окна вниз, с высоты пятого этажа всматриваясь в грязные проталины на белом снегу. Всё-таки весна по-своему тоже уродлива, но, как он сам любит говорить, жизнь — это рояль, и в нём должны быть и белые, и чёрные клавиши. Глядя в окно, Костя грустно усмехнулся: и всё-таки он везунчик — вероятность встретить свою бывшую сокурсницу в огромном городе с миллионным населением именно в той больнице, куда привезли Иру, была равна нулю, но ему повезло.       Ожидание продолжилось, но было уже не таким мучительным. Он присел на подоконник и, прислонившись спиной к холодному стеклу, смотрел на Ирину. Она была бледной, искусанные губы потрескались и засохли. Глаза закрыты, грудная клетка вздымалась под белый простынёй. Хотелось бы ему подумать, что она безмятежно спит, но Костя прекрасно понимал, что пробуждение наступит, причём достаточно скоро — анестезия при таких процедурах не сильная, и пациентки быстро приходят в себя.       Он как-то побывал на работе у своей сестры в гинекологическом отделении, и крики, которые он там слышал, вырывавшиеся из груди женщин, когда те приходили в себя и узнавали, что потеряли своего ребёнка, никогда не сотрутся из его памяти, даже если он собственное имя забудет. Сейчас ему, похоже, предстояло стать невольным свидетелем подобной сцены, и, кроме того, главным действующим лицом будет небезразличная ему женщина — и что с этим делать?       Гецати понимал: он мог бы выбрать, например, Алису — что она там предлагала? Он снова порылся в недрах своей памяти, вернулся в Москву — починить ногти, постирать вещи и отправиться в путешествие? Или Леру: о чём они мечтали — о двух детях, и он, кажется, даже сказал ей, как хочет их назвать?       В общем, он мог сделать любой другой выбор вместо того, чтобы стоять здесь и ждать, пока она придёт в себя. Ира спала, будто давая ему время подумать, принять решение, нужно ли ему всё это. В конце концов, он может отсюда попросту уйти и больше никогда не вернуться. Он усмехнулся про себя, поняв, что, скорее всего, это и был её план.       А может, остаться с ней навсегда — вот просто так, раз и навсегда, с этой самой ситуации, весьма некрасивой и неприглядной с точки зрения женских романов. Отношения ведь должны начинаться с букетов, конфет, пылких признаний под луной, записок… Потом — первая близость, в предвкушении которой у обоих дрожат коленки, и неважно, сколько вам лет и сколько партнёров было у вас до этого; друг у друга вы впервые. Потом сказочное предложение руки и сердца на какой-нибудь крыше с видом на город — кажется, так происходит в её турецких сериалах, а потом, через три сотни серий, наполненных всевозможными проблемами и десятком расставаний, наступает «долго и счастливо».       Вот только почему никто не говорит, что происходит после «долго и счастливо», после того, как ты выполнил всё, что диктуют любовные романы девочкам с самого детства?       У Константина были предположения, что дальше происходит жизнь, наполненная бытовыми ссорами, ежедневными проблемами и всяческого дерьма подобного рода — и даже вот такого. И только те, кто остаются друг с другом несмотря ни на что, действительно заслужили своё «долго и счастливо». Это не про счастливый финал — это про путь, который ты хочешь пройти с определённым человеком несмотря ни на что.       В этот самый момент, вырывая его из раздумий, девушка тяжело застонала.       Через заложенные будто бы ватой уши Ирина слышала спокойные шаги. Она открыла тяжёлые веки и не увидела человека, только тень — огромную, словно бы дерево посреди пустыни, которое предлагает путникам укрытие от палящего солнца. Ах, как бы ей не помешало укрытие… Внутри снова всё горело то ли стыдом, то ли страхом, то ли болью. Она пыталась вспомнить, что было перед тем, как во рту появился приторно-сладкий привкус, и она провалилась в небытие.       — Как ты?       Услышав спокойный голос, Ира решила, что продолжает спать, и под лекарствами ей снится сон. Она разомкнула губы, но слова будто бы к нёбу прилипли и никак не хотели оформляться в звуки и выходить наружу. Она с трудом повернула голову и решила, что если это не сон, то галлюцинации — после наркоза ведь бывают галлюцинации, верно?       В её голове быстро, словно табун диких, всё сметающих на своём пути лошадей, промчались мысли. Сначала ведьма хотела спросить, зачем он здесь, потом хотела попросить его уйти, но в итоге выдавила из себя лишь скомканное:       — Нормально вроде, не знаю… — Потом спросила: — У меня температура?       Костя снова приложил руку к её лбу — тот был холодным.       — Нет.       — Меня трясёт…       — Это от наркоза, скоро пройдёт.       Тут в палату вошла женщина. Она тоже справилась о её самочувствии, объяснила, что произошло, и рассказала, сколько ещё ей придётся здесь находиться.       — Представляешь, это моя сокурсница, — мужчина махнул в сторону двери, когда она уже скрылась за ней. — Никогда бы не подумал, что могу вот так её встретить.       — Там Артём дома один, — обеспокоенно сказала она, не в силах оторвать голову от подушки. — Надо кому-то позвонить, чтобы пока присмотрели. Он там, наверное, с ума сходит…       — Я сейчас немного побуду с тобой и поеду к нему, не волнуйся.       Она вновь хотела выпалить целую тираду слов о том, что он не обязан, о том, что она сама что-нибудь придумает, позвонит кому-нибудь из немногочисленных подруг и всё в таком духе, но она была слишком опустошена и обессилена. Нельзя сказать, что этот ребёнок был желанным, но сейчас, лишившись его, она чувствовала пустоту и полное отсутствие каких-либо сил, поэтому просто кивнула и попросила:       — Только ничего ему не рассказывай! Я не говорила… Потом, я сама.       Мужчина почесал лоб и понимающе кивнул. Ира облизнула сухие губы, что минуту назад Костя промочил мокрым бинтом.       — Высшие силы, видимо, решили, что у меня и так слишком много грехов, и, чтобы я не брала на душу ещё один, забрали его, — вдруг выдала она откровение.       — Кто его отец — Олег?       Ира в знак согласия прикрыла глаза.       — Я могу сообщить ему, — предложил Гецати.       — Я ему не говорила, — на сей раз ведьма отрицательно замотала головой. — Он-то обещал, что у него всё под контролем, хотя это ни хрена не метод предохранения…       Будучи врачом, Костя закивал головой, а она продолжала:       — Я тоже хороша, не доглядела — может, таблетку где пропустила… И я вообще никому не говорила. В принципе, и ты не должен был знать. Я подумала, что просто пропаду — тогда ты решишь, что я взялась за старое, и снова начнёшь меня презирать...       Костя хотел было сказать, что не презирал её никогда, но не стал перебивать. Он вдруг вспомнил, о чём однажды сказала Вилма: «Настоящую Иру вы не видели, она спрятана.» Опасаясь, что та снова заберётся в панцирь, мужчина промолчал.       — Мне показалось, что это лучше, чем прийти к тебе с чужим ребёнком или чем выдать этого ребёнка за твоего, или совершить задуманное и всё же скрывать от тебя это, делая вид, что я не знаю, почему у нас не может быть детей... Ты же, наверное, захотел бы детей...       — Конечно, пятерых, — усмехнулся он и, почесав под носом, умолк, заметив, что сейчас для шуток не время и не место.       — Пятеро — это уже не ко мне, — сказала она, снова облизнув губы. — Мне уже за тридцать. Это тебе надо искать, кому лет двадцать. — Она сглотнула. — Пить…       — Нельзя, Ир, ты только пришла в себя, — сочувственно развел он руками. Но, видя, как она смотрит на стакан с водой, стоящий на тумбочке, мужчина снова окунул бинтик в жидкость, а затем промокнул её губы.       — Отношения должны не с этого начинаться, — грустно улыбнулась она, — если, конечно, ты хотел отношений.       — Знаешь, я пока ждал. — сначала там, в приёмной, потом ждал, пока ты отойдешь от наркоза, — он скрестил руки на груди и прошёлся туда-сюда, -подумал: мы все выросли на сказках «Золушка», «Красавица и чудовище», и нам казалось — это всё про любовь, а сейчас уже говорят, что это не любовь вовсе, что принц был нарциссом и обувным фетишистом, а у Белль — стокгольмский синдром... То, что годами считалось любовью, сейчас признали отклонением от нормы. Никто не знает, как что должно быть, Ира — у нас так. Да, возможно, история ученицы и наставника в «Школе экстрасенсов» выглядела бы живописней; мы бы затмили собой тогда уже не существующих Сашу и Мэри, нас бы обсуждали и всё такое, но, видно, тогда было ещё не время, и, возможно, попробуй мы тогда, всё равно ничего не вышло бы. Всё, наверное, складывается так, как должно, и не иначе. Пообещай мне только одно.       — Что? — Она простонала от боли и фантомного жара.       — Что бы ни случилось, я должен об этом знать. Ты должна была мне рассказать! Мы бы вместе нашли решение, и даже если бы ты решилась на крайние меры, то не была бы одна. Это очень тяжёлая процедура, что ни говори. Тебе нужна была бы поддержка…       — Ты держал бы меня за руку? — поинтересовалась Ира, не веря, что такое в принципе возможно.       — Держал бы.       — А если бы я решила рожать?       — У тебя уже есть сын, и раз я это принимаю, какая разница, один ребёнок или два. У Виктории двое, но Сашу это не остановило — Костя присел на стул рядом с кроватью и взял Ирину за руку. — Все женщины там, на шоу — они хотели использовать меня, как лестницу в шоу-бизнес, на телевидение, ведь быть девушкой уже известного человека очень престижно, но едва ли они держали бы меня за руку, если бы я сильно заболел или стряслось бы что-нибудь ещё. Ты тоже медийная личность, и ты не хуже меня знаешь, что, когда выключаются софиты, мы остаёмся сами с собой, со всеми проблемами, что происходят в нашей жизни. Просто пообещай, что расскажешь обо всём, что бы ни случилось.       — Обещаю, — она сглотнула слюну, скопившуюся в горле, предпочитая думать, что это хоть на мгновение утолит жажду, и попросила: — И ты пообещай мне: Олег никогда не должен узнать об этом…       Позже, вверив её Полине, Костя уехал к Артёму. Он остался в их квартире, решив, что перевозить мальчика и кучу животных в свою однушку себе дороже. Все дни, пока Ирина была в больнице, он заботился об Артёме, а когда её выписали, встретил, помог добраться и с молчаливого согласия всех обитателей небольшой двушки на окраине города остался там навсегда. Так и возникла их семья, спонтанно и неожиданно, совершенно не так, как это принято описывать в мелодрамах, но оба знали, что рядом человек, с которым они хотят быть, и первая проверка, которую подкинула им судьба, была пройдена.       

***

Наши дни

      Гецати всё ещё смотрел в тёмные глаза медиума, пытаясь понять, может ли ему быть что-то известно об этом — по крайней мере, это объясняло бы её поведение. Ирина, стоящая рядом, потирала потные от страха ладони. Она боялась, что сейчас в этом зале раздастся взрыв, и весь особняк к чертям взлетит на воздух. Вот-вот прозвучит что-то вроде «я должен был знать об этом, я имел право знать, что стану отцом», но Олег молчал.       Костя отошёл от него и почувствовал, как его хватают за руку. Жена притянула его к себе, и тот ощутил, как она дрожит.       — Он ни о чём не узнает, не бойся, — прошептал он ей на ухо и поспешил вернуться на своё место.       Тайна, которую они с женой хранят уже несколько лет, к их облегчению, продолжила покоиться на дне ящика Пандоры, соседствуя с надеждой на спасение...