Глава 4: Неразрывная связь

      Они свернули в узкий проход за главной ареной. Воздух здесь пах старой краской и пылью. В конце прохода стоял манекен с отбитой головой, прислонённый к стене. Гул, тот самый фоновый, здесь был чуть громче.       Джекс остановился. Его внимание привлекла не стена, а пространство за манекеном. Там, в тени, угадывался контур, не похожий на бутафорский.       Они отодвинули манекен. Тяжёлый, пустотелый, он с грохотом упал на пол.              За ним была не стена, а металлическая поверхность. Панель. На ней — стёртая, почти невидимая пиктограмма: круг с несколькими шестерёнками внутри. И внизу — прямоугольная щель, похожая на вентиляционную решётку, откуда и шёл усилившийся гул.       — Ну и что тут у нас? — мысленно пробормотал Джекс. В его тоне не было надежды. Было то же самое любопытство, что гнало их сюда из кладовки. Скучающее, почти автоматическое.       Они потянулись к панели. Их общая рука нащупала край. Он поддался. Не со скрипом, а с тихим шипением пневматики. Панель отъехала в сторону, открывая чёрный квадрат проёма и ведущую вниз металлическую лестницу. Из темноты снизу било холодное, синее мерцание и доносилось ровное, механическое жужжание.              Помни внутренне съёжилась.       — Мы не пойдём туда.       — А куда мы пойдём? — мысленно спросил Джекс. — Назад? В кладовку? Слушать, как ты боишься, а я скучаю?       Они стояли на краю, глядя вниз. Это не было решением. Это было отсутствием других вариантов. Они спустились не в поисках ответов. Они спустились, потому что идти дальше по коридорам было так же бессмысленно, а возвращаться — невыносимо.       Лестница вибрировала под их ногами в такт гулу. Воздух становился суше, пахло озоном и горячим пластиком. Они спустились в небольшую, но высокую комнату.       Здесь не было декораций.       Стены от пола до потолка были покрыты мерцающими экранами. На одних бежали бесконечные строки зелёного кода. На других — статичные схемы, напоминающие карты Цирка с мигающими точками. Третий показывал вид из камер наблюдения на спящих Гэнгл и Королера в своих комнатах. В центре комнаты стояли ряды чёрных стоек, испещрённые мигающими огоньками красного, зелёного и жёлтого цветов. От них тянулись жгуты толстенных цветных проводов, исчезающие в отверстиях в полу и потолке.       Это была не комната. Это была кишка цирка. Техническое нутро, скрытое за фасадом вечного веселья.       Они замерли на последней ступеньке, не в силах сделать шаг вперёд. Их общее дыхание застыло. Скука, тоска, страх — всё разом испарилось, замещённые леденящим изумлением.       Они наткнулись на сердце механизма. Совершенно случайно. Просто потому, что им некуда было больше деваться.       Они стояли как вкопанные, впитывая непривычную картину. Гул серверных стоек был низким и вибрирующим, заполняя кости, но это был чёткий, технологичный звук. Не такой, как хаотичный шум Цирка. Он парадоксальным образом успокаивал.              — Вот так-так… — мысленно протянул Джекс, и в его «голосе» впервые за долгое время прозвучало не раздражение, а почти что уважение. — Так вот где у него педаль газа.       — Что… что это? — Помни мысленно прошептала, её взгляд бегал по экранам. Она видела знакомые очертания — главный зал, коридор к их кладовке, гостиную. Всё в реальном времени, но пустое, безлюдное. Это было жутко.              Их общее тело, будто против их воли, сделало шаг вперёд. Любопытство, холодное и неумолимое, тянуло их к ближайшему терминалу с мигающим курсором.       Джекс протянул руку и коснулся прохладного сенсорного экрана. Интерфейс отозвался, выбросив на экран меню на том же странном, но интуитивно понятном гибридном языке. Заголовки: «АКТИВНЫЕ ЛОКАЦИИ», «СПИСОК УЧАСТНИКОВ», «ЛОГИ ОШИБОК», «УПРАВЛЕНИЕ АВАТАРАМИ».              Слово «аватары» подёргивалось красным.              Помни почувствовала, как по их общему позвоночнику пробежал холодок — её страх и его азарт смешались в один клубок.       — Не надо, — мысленно взмолилась она. — Не трогай. Уйдём.       — Уйдём куда? — мысленно парировал Джекс, уже тыкая в меню. — Посмотрим, что он про нас пишет. Может, инструкция по применению прилагается.              Он открыл раздел. На экране выстроился список. Узнаваемые имена, обозначенные зелёным статусом: ГЭНГЛ, ЗУБЛ, КОРОЛЁР, РАГАТА, ДЖЕКС… ПОМНИ… Имя «Джекс» было перечёркнуто. Имя «Помни» тоже. А ниже, выделенное жёлтым мигающим шрифтом, было новое: Участник-ошибка: ПОМНИ-ДЖЕКС_ГИБРИД. Запланировать на очистку.       Тишина в их общем сознании стала оглушительной. Даже гул серверов отступил. Они оба разом поняли, что это значит. Они были не просто ошибкой. Они были записанной ошибкой, и система собиралась от них избавиться. Как от мусора.       — Очистка, — мысленно произнёс Джекс, и в его тоне не было ни страха, ни сарказма. Только плоская констатация. — Весело.       Паника Помни, дикая и слепая, ударила как цунами. Она метнулась мысленно, пытаясь найти выход, спасение, хоть что-то. Её отчаяние было таким сильным, что потянуло за собой их тело — оно дёрнулось к другому терминалу.       — Нет, нет, нет! — их общий голос сорвался на физический крик, двойной и полный ужаса.       Джекс, оглушённый её паникой, попытался сопротивляться, взять контроль, но было поздно. Их палец ткнул в другой раздел: «РЕДАКТОР ДАННЫХ АВАТАРОВ (ОПАСНО)».       Экран заполнился столбцами и строками нечитаемого кода. Но в центре был блок, подсвеченный красным. Заголовок: ПОМНИ-ДЖЕКС_ГИБРИД.       Это был их общий файл. Переплетённый, запутанный, испещрённый отметками «ОШИБКА» и «ПОВРЕЖДЕНО».              Джекс, отбросив собственную тревогу, мысленно сфокусировался. Его инстинкт выживания и врождённая склонность к разрушительному любопытству слились воедино.       — Стой! Не тычь куда попало! Дай посмотреть…       Он мысленно потянулся к управлению, пытаясь выделить фрагмент кода, который выглядел как его собственные базовые параметры. Он хотел… он не знал, чего хотел. Выделить? Отделить? Он ткнул в случайную команду: «ИЗОЛИРОВАТЬ ВЫБРАННЫЙ ФРАГМЕНТ».              Экран мигнул красной предупреждающей надписью: «ОБНАРУЖЕН КОНФЛИКТ. СЛИЯНИЕ УЧАСТНИКОВ 89%».              Их тело вздрогнуло. Резкая, жгучая боль, как удар током, пронзила правую сторону — ту, что больше контролировал Джекс. Их общая рука дернулась и бессильно повисла. Они почувствовали это — не просто боль, а ощущение отказа системы. Мышцы не слушались. Сигнал не проходил.       — Что ты сделал?! — мысленно завопила Помни, чувствуя, как её собственная половина тела онемела от шока.       — Попытку! — мысленно рявкнул в ответ Джекс, уже листая интерфейс дальше, игнорируя боль. — Сиди тихо!       Он увидел другую опцию: «ПОПЫТКА ОТКАТА ДАННЫХ К ПОСЛЕДНЕЙ СТАБИЛЬНОЙ ТОЧКЕ». Откат к последней стабильной точке. Это звучало разумно. Он потянулся к ней.       Но в тот же миг Помни, охваченная ужасом от его безрассудства и от собственного онемения, инстинктивно ударила мысленным импульсом в другую часть интерфейса — кнопку отмены, кнопку выхода, что угодно, лишь бы остановить это.       Два противоположных импульса достигли системы одновременно.       На экране вспыхнуло: «Критический конфликт во вводе. Запуск аварийного протокола: принудительный откат к ближайшей стабильной конфигурации.»       Яркая, белая вспышка света заполнила комнату, выжигая сетчатку. Не такая, как в дверях — эта была жёстче, цифровее. Они не чувствовали падения. Они чувствовали растяжение. Как будто их сущности, спутанные в один тугой узел, кто-то с силой дёрнул в разные стороны.              Боль была всепоглощающей. Это не была боль тела. Это была боль данных, перезаписываемых насильно, с треском рвущихся связей.       А потом всё прекратилось.       Тишина. Только гул серверов.       Они лежали на холодном металлическом полу серверной. Отдельно.       Помни открыла глаза. Она видела свои руки, пошевелила пальцами. Они слушались. Она медленно подняла голову. Перед ней, в метре, лежал Джекс. Его фиолетовый костюм, его жёлтые перчатки. Он лежал на боку, прикрыв глаза.              Они разделились.              Первой мыслью Помни была чистая, безудержная радость. Она снова была собой! Цельной! Отдельной! Она сделала попытку встать, её тело послушно откликнулось.              И тогда в её голове, тихо, но совершенно чётко, прозвучал знакомый, нахальный мысленный голос:              — Не ори. У меня голова раскалывается.              Помни застыла. Радость сменилась леденящим ужасом. Она посмотрела на Джекса. Он медленно открыл один глаз, потом второй. В его взгляде не было ни торжества, ни облегчения. Была та же усталая ясность, что и раньше.       — Ты… ты слышишь меня? — мысленно, осторожно спросила она.       — Как же, — мысленно ответил он, садясь и потирая виски. — Громко и чётко. Похоже, откатили не всё. Какая-то… открытая линия связи осталась. Поздравляю. Теперь у тебя завелся личный внутренний тролль. На постоянной основе.       Они молча смотрели друг на друга, сидя на полу среди мигающих серверов. Они были спасены. Они были разделены. Но они не были свободны. Голос другого навсегда остался в их голове — вечное напоминание о слиянии, о том, через что они прошли, и о том, что они по-прежнему связаны прочнее, чем с кем-либо ещё в этом безумном месте. Они вышли из серверной на цыпочках, как воры, хотя красть было нечего. Люк за ними закрылся с тихим шипением, снова став неприметной панелью в стене. Молча поднялись по лестнице и вышли в заброшенный коридор. Ночь, или то, что за неё выдавалось, всё ещё царила в цирке.       Первые несколько шагов были странными. Помни шла, ощущая непривычную лёгкость — её тело слушалось только её. Не было противодействия, не нужно было ни с кем договариваться о движении. Она подняла руку, просто чтобы посмотреть, как пальцы сгибаются по её воле.              Рядом, в двух шагах, шёл Джекс. Он шёл чуть впереди, как обычно, но его походка тоже казалась новой. Он больше не ковылял. Он был… самим собой. Фиолетовый заяц в полный рост.       Но тишины не было.       В голове у Помни стоял негромкий, но отчетливый фон. Не её собственные мысли. Это был чужой ментальный шум. Ленивый поток сознания, в котором мелькали обрывки: «…ну, хоть разделились… эта синяя тряпка всё равно ужасно яркая… сперва дойти бы до комнаты…»              Она поняла, что это его мысли. Не направленные ей, просто… мысли. Как радио, которое нельзя выключить.       — Прекрати! — мысленно, почти инстинктивно, послала она ему.       Джекс вздрогнул и обернулся. Его жёлтые глаза сузились.       — Прекрати что? Думать? Извини, не догадался, что это теперь запрещено. Ты тоже, кстати, фонишь. Сплошное «ура, я целая» с примесью «он всё ещё в моей голове, кошмар».       Они снова замерли, глядя друг на друга. Раздельные, но связанные. Физический барьер вернулся, ментальный — остался проломленным.              — Ладно, — мысленно вздохнул Джекс, первым отводя взгляд. — Поговорим утром. Если это здесь вообще бывает. Я пойду… я пойду к себе.       Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Помни смотрела ему вслед, чувствуя, как фоновый шум его мыслей постепенно затихает с расстоянием, но не исчезает полностью. Он был как далёкая радиостанция, которую всё ещё можно было поймать, если настроиться.              Она медленно побрела в другую сторону — к своей комнате, к своей кровати, к своим четырём стенам. Она легла и уставилась в потолок. Физически она была одна. В голове — нет. Джекс, наверное, лёг и уставился в свой потолок. И она чувствовала смутное эхо его усталости, его привычного, въевшегося раздражения ко всему на свете.              Так прошло время. Циклы «дня» и «ночи» сменились несколько раз. Они избегали друг друга. Встречаясь в коридоре или в гостиной, они лишь кивали и быстро расходились. Но их внутренний диалог не прекращался. Это был не разговор. Это была грызня.       Джекс проходил мимо, когда Помни в столовой пыталась заставить себя съесть кусок виртуального торта, который на вкус был как картон.       — О, боже, она опять это ест. Это же гадость редкостная, — мысленно, с отвращением, бормотал он.       — А тебе-то что? Не нравится — не ешь! И не лезь ко мне в голову с комментариями!       — Я и не лезу! Оно само лезет! Твоё отвращение к этой бурде такое сильное, что аж в ушах звенит!              Помни видела, как Джекс дразнит Гэнгл, бросая в нее смятые бумажки, которые когда-то были ее рисунками.       — Вечный ребёнок. Неужели тебе никогда не надоест?       — О, прости, мисс Совесть. А что ты предлагаешь делать? Сидеть и бояться потолка, как ты?              Они выводили друг друга из себя. Каждое случайно подслушанное суждение, каждая непрошенная оценка была как пощёчина. Они были как два человека, запертые в смежных комнатах с тонкими стенами, вынужденные слышать каждый вздох и каждый бранный шёпот друг друга.              И так продолжалось, пока однажды «ночью» с Помни не случилось то, чего она боялась больше всего.              Ей снилось, что она снова в том красном коридоре. Дверь перед ней. Она тянется к ручке, но та отдаляется. Она делает шаг, а пол уходит из-под ног. Она падает не в белизну, а в чёрную, густую, безвоздушную пустоту. Её обволакивает тишина, но не тихая, а глухая, та, что давит на барабанные перепонки и выворачивает внутренности. Во сне она замирает, не в силах пошевелиться или закричать, и понимает, что это навсегда. Она застряла. Навеки. Одна.              Паника из сна, настоящая, животная, вырвалась наружу и ударила в спящее сознание Джекса, как обухом по голове.              Он проснулся от резкого, чужого ужаса. Его сердце колотилось как бешеное, во рту пересохло, а в голове стоял немой, но оглушительный визг. Это была не его паника. Это была её. Но ощущалась она так же остро, как своя собственная.       — Да чтоб тебя… — прохрипел он вслух, садясь на кровати. Он зажмурился, пытаясь отгородиться мысленной стеной, но волна страха была слишком сильной. Она была везде.       Он пролежал так несколько минут, стиснув зубы, надеясь, что она проснётся. Но визг в голове не стихал, он только нарастал, обрастая новыми оттенками безысходности.       — Эй! — мысленно рявкнул он в пустоту своей — их — общей головы. — Проснись! Это сон!       Ответа не было. Только паника.       Джекс плюнул, встал и вышел из комнаты. Он шёл по тёмным коридорам, ведомый не состраданием, а раздражением. Его разбудили. Ему мешают спать. Её вечный страх теперь вторгся в последнее, что у него оставалось — в сон. Этому надо положить конец. Физически.       Он толкнул дверь её комнаты. Она не была заперта.       Помни лежала, скрючившись калачиком, вся в поту. Её глаза были закрыты, но веки дёргались, а по щекам текли слёзы. Она беззвучно шевелила губами.       Джекс стоял в дверях, глядя на неё. Гнев немного схлынул, сменившись знакомым, холодным осознанием абсурда их ситуации. Он подошёл к кровати и не стал её тормошить. Он просто опустился на пол рядом, прислонившись спиной к тумбочке.       — Помни, — сказал он громко и чётко. — Это Джекс. Ты спишь. Это твоя комната. Вон там твой дурацкий клетчатый коврик. Ты в Цирке. Со мной. К сожалению для нас обоих.       Она не проснулась, но её дыхание стало чуть ровнее.       Он вздохнул, закрыл глаза и начал дышать громко и размеренно, нарочито преувеличенно, как на показательном выступлении.       — Вдох, — сказал он. — Выдох. Вот видишь, воздух есть. Вдох. Выдох. Пол под тобой твёрдый. Вдох. Выдох. И я тут, сижу, как идиот, и дышу тебе в ухо. Разве может так быть в пустоте?              Он не знал, слышит ли она его. Но её паника в его голове понемногу начала отступать, словно отлив. Словно его голос, звучащий и снаружи, и внутри, стал якорем, за который она смогла зацепиться.       Через какое-то время её дыхание окончательно выровнялось, слёзы перестали течь, а тело расслабилось. Кошмар отступил.       Джекс сидел на полу, спиной к её кровати, и смотрел в темноту. Её паника ушла, оставив после себя лишь тихую, усталую пустоту в его голове. И своё собственное раздражение, которое тоже куда-то испарилось.       Он понимал, что уходить бесполезно. Если кошмар вернётся, он снова проснётся от её крика в своей голове. И так — каждую ночь. До скончания веков. Или пока один из них не сойдёт с ума окончательно.       Он так и не поднялся, остался сидеть на полу, в тёмной комнате, слушая её ровное дыхание и гул цирка за стенами. Не потому что хотел. А потому что другого выхода не было. Они были связаны. И теперь им предстояло выяснить, что это значит — на этот раз уже без общего тела, но с общей, неизлечимой раной в самом разуме.