Глава 3: Компромисс и надежда

Тишина в кладовке после ухода Рагаты была густой, как сироп, и сладкой от безнадёжности. Они сидели на ящике, и их общее тело наконец-то перестало дрожать, приняв тяжесть нового статус-кво. — Ну что, малая, — мысленно нарушил молчание Джекс. Его внутренний голос снова приобрёл привычные едкие нотки, но теперь они звучали приглушённо, как будто из соседней комнаты. — Похоже, твой выход привёл нас прямиком в антракт. Вечный. — Это не мой выход. Это наша общая ошибка, — мысленно огрызнулась Помни, но тут же вспылила. —Даже не так. Это только твоя ошибка. Зачем ты вообще полез за мной?! — По-твоему это я виноват? С чего ты вообще решила, что сможешь выбраться отсюда? Вдруг там было еще хуже? Я пытался остановить тебя! — слегка замешкавшись от ее обвинений, Джекс ощутил небольшой укол совести. Она ведь была права, но он ни за что не признал бы этого. — А тебе есть до этого дело?! Это я решила туда пойти, я решила искать выход, я хотела выбраться. Ты вообще не должен был там быть! — истерически вопила Помни. Мысли путались, смешивались с его, не давали сконцентрироваться — это выводило из себя еще больше. Их мысленный спор раскалился до предела, превратившись в вихрь взаимных упрёков и ярости. Каждое обвинение Помни било по Джексу, как молоток, а его саркастичные контраргументы вонзались в неё, как иглы. — О, конечно, я виноват! —зашипел он, и его голос потерял всякую притворную небрежность, став низким и злым. — Я виноват в том, что ты, как дура, бросилась в первую же дыру в стене! Может, ещё извиниться, что не дал тебе сгинуть в этой пустоте в одиночестве? — ДА! — мысленно закричала она, и её крик отозвался эхом в их общем черепе. — Сгинуть одной было бы лучше, чем быть запертой в одном теле с тобой! Ты… ты ядовитый! Ты отравляешь всё, к чему прикасаешься! И теперь ты отравляешь меня! Их общее тело дёрнулось. Левая рукаПомни резко взметнулась, словно желая ударить, но правая Джекса тут же схватила её за запястье с такой силой, что кости затрещали. Они замерли в немой, уродливой борьбе, их конечности сплетались в судорожном танце. — Прекрати! — его мысленный рык был полон такой лютой злобы, что Помни внутренне съёжилась. — Ты сейчас нам же руку сломаешь! — Выпусти! — её мысль была пронзительной, истеричной. — Я не хочу этого чувствовать! Не хочу чувствовать твои руки на себе! Она рванулась, пытаясь вырваться из его хватки, но это было бессмысленно. Внезапно Джекс мысленно взревел от ярости и раздражения — и его рука с силой шлёпнулась по их общему лицу. Звук был глухим, приглушённым. Боль — острой. Они застыли, шокированные этим актом самоуничижения. Наступила тишина. Густая, давящая. Их ярость иссякла, испарилась, оставив после себя только горький осадок стыда и леденящее душу отчаяние. Они не могли драться. Они не могли убежать. Они не могли даже толком навредить друг другу, не навредив себе. — …Вот чёрт, — мысленно выдохнул Джекс, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только усталое, бесконечное опустошение. — Мы даже поругаться нормально не можем. Помни не ответила. Она чувствовала жжение на щеке. Она чувствовала его стыд — острый, жгучий, смешанный с её собственным. Их эмоции текли в одном русле, превращаясь в неразделимую ядовитую смесь. Она попыталась отползти, отодвинуться, но куда? От себя не убежишь. Она уткнулась лбом в холодную стену кладовки, пытаясь найти хоть крупицу уединения, но его мысли были тут как тут, навязчивые и чужие. — Я не могу… — её мысль была уже не криком, а сдавленным шёпотом, полным слёз. — Я не могу так. Мы не можем так. Мы сойдём с ума. — Ага, — бросил он, и это прозвучало как констатация самого очевидного факта в мире. — Похоже, что да. Вместе и одновременно. Будет весело. Умрем в один день, как в дешёвых романах. Её мысли глухие и звонкие одновременно танцевали в их голове безумный танец, не давая продохнуть. Напоминали о себе, сводили с ума. Помни сильнее сжала свой кулак, намереваясь собраться, но это никак не получалось. А Джекс просто молча наблюдал за ее тщетными попытками. — Ладно, ладно! — взорвался наконец Джекс, и в его «голосе» прорвалось неподдельное раздражение, смешанное с той же животной тревогой, что глодала и её. — Я полез за тобой, потому что… — он запнулся, не в силах признаться даже самому себе, что им двигало. Страх остаться в одиночестве? Глупое любопытство? — Потому что не смог просто стоять и смотреть! Довольна? — Нет! — выдохнула Помни, и её «голос» сорвался на внутреннюю икоту, похожую на рыдание. — Я недовольна! Я в ужасе! Я не хочу этого! Не хочу чувствовать твои мысли у себя в голове! Не хочу, чтобы ты чувствовал, как я боюсь! Ее рука дёрнулась. Не для драки. Она просто бессильно упала на колени, пальцы судорожно вцепились в ткань штанов — в её клетчатую и его фиолетовую одновременно. — Думаешь, я хочу этого? — его мысль прозвучала приглушённо и устало. — Думаешь, мне нравится быть навязчивой идеей в твоей голове? Слышать, как твой страх скребётся изнутри, как будто… как будто это и мой тоже? Они замерли. Осознание было мучительным. Они боялись себя. Того, во что превратились. Эта вынужденная близость была хуже любой вражды. От этого не было спасения. Они сидели, плечом к плечу в самом прямом смысле, и их общее тело медленно раскачивалось из стороны в сторону в такт одному на двоих тяжелому дыханию. Это было неосознанное движение, попытка утешить самих себя, найти хоть какой-то ритм в этом хаосе. — Что нам делать? — прошептала она, и в этом вопросе не было прежней истерики, лишь безнадёжная, детская растерянность. — Мы же не можем… Мы не сможем… — А что делать? — его ответ был плоским, как доска. — Сидеть. Дышать. Ждать. — Он помедлил. — Может, Кейн… — Кейн не поможет, — перебила она его, и в её тоне была горькая уверенность. — Он уже пытался. Тишина снова поглотила их. Теперь в ней не было злости. Была только тихая, всепоглощающая паника, которую они делили на двоих, как последнее одеяло в стужу. Они были вместе в этом кошмаре. И это было самым страшным. Время в кладовке текло иначе. Оно потеряло свою цифровую чёткость, растянулось в тягучую, липкую массу. Они не знали, сколько прошло — минут, часов или дней. Вечно голубое небо за стенами цирка не менялось, лишь гул навязчиво-весёлой музыки где-то в отдалении то нарастал, то стихал, отмечая неведомые им циклы этого места. Их общее дыхание наконец выровнялось. Раскачивание прекратилось. Они просто сидели на ящике, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрели в одну точку. Ярость и паника выгорели, оставив после себя глухую, умственную усталость и странную, опустошённую ясность. Первым нарушил молчание Джекс. Его мысленный голос был тихим и хриплым, лишённым всякой театральности. — …Ты ещё не сошла с ума? Помни медленно, будто сквозь вату, переварила этот вопрос. Не упрёк. Не насмешка. Почти что констатация факта. — Не знаю, — честно ответила она. — Как это должно ощущаться? — Думаю, мы узнаем это одновременно. В его словах не было утешения. Но была горькая правда, которая странным образом успокаивала. Они были в одной лодке. До самого конца. Их рука непроизвольно дёрнулась. Раньше такое движение вызвало бы новую волну раздражения и борьбы за контроль. Сейчас они оба просто наблюдали за ним, как посторонние зрители. Пальцы разжались, ладонь упала на колени. — Ладно, — мысленно вздохнул Джекс. — Пока мы тут сидим и ждём, пока крыша поедет окончательно, может, попробуем… что-то изменить? — И как? — в голосе Помни не было надежды, лишь тупое любопытство. — Для начала… встать. И выйти отсюда. Идея показалась Помни абсурдной и пугающей. Выйти? Куда? К этим… к ним? К Гэнгл, к Рагате, к Зубл? К их взглядам, их вопросам, их страху? — Нет. Я не могу. — А я могу? — мысленно парировал он, но без злобы. — Сидя тут мы так и не придумаем ничего, что могло бы исправить этот ужас. Вдруг Кейн не сможет ничего сделать, а мы останемся так навечно? Не знаю уж как ты, а я точно не смогу тут торчать целую вечность. Он был прав. Перспектива сидеть целую вечность в этом закутке, забытым даже богом, казалась намного ужаснее, нежели его предложение. Их тело напряглось. На этот раз импульс исходил не от одного из них. Он родился в самом центре их общего сознания, слабый, но единый. Встать. Мышцы ног напряглись. Они подались вперёд. Движение было неуклюжим, их колени подкосились, и они едва не рухнули обратно, успев схватиться за стеллаж. Но они встали. — Видишь? — мысленно выдохнул Джекс. В его «голосе» слышалась неподдельная усталость, но и капля чего-то похожего на облегчение. — Получилось. Почти. Они постояли так секунду, дыша. Один раз. Второй. Их сердце билось ровно. Одно на двоих. — А что… что мы скажем им? — тихо спросила Помни. — Ничего, — пожал он плечами. — Скажем, что это новый эксперимент Кейна. Что мы — инновация. — Он помедлил. — Они и так всё слопают. Здесь все давно ку-ку. В его словах была горькая правда. Безумие Цирка было их лучшим прикрытием. Они сделали шаг. Потом другой. Их походка была всё ещё ковыляющей, но уже не такой разорванной. Они не боролись друг с другом за каждое движение. Они просто… шли. Неся свой общий груз. Дверь кладовки была приоткрыта. Джекс потянулся к ручке — его рука, в жёлтой перчатке. Движение было плавным. Помни не сопротивлялась. Она лишь чувствовала холод металла под их пальцами. Дверь отворилась. Яркий, неестественный свет коридоров цирка ударил им в лицо. Они зажмурились. Где-то вдали звонко рассмеялась Гэнгл. Прозвучали чьи-то быстрые шаги. Они стояли на пороге, больше не прячась. Две души в одном теле, два страха в одном сердце. Они не знали, что будет дальше. Они не знали, смогут ли вообще существовать так. Но они сделали первый шаг. Не к выходу, которого не было. А вперёд, в бесконечные, яркие коридоры своего общего заточения. Потому что другого выбора у них не оставалось.