Часть 6

Лейла проснулась от пронизывающего холода, который, казалось, проникал прямо в кости. Батареи в новой квартире едва теплились, словно деликатезный жар был недоступен простым смертным в эту суровую зиму 1989 года. Первый зимний рассвет только начинал размывать ночную тьму за окном, окрашивая стены в свинцово-серые тона, напоминавшие ей цвет оружия, которое она так хорошо научилась скрывать. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней изматывающей «тренировки» с братом, и ее взгляд упал на дверь. Что-то белело у порога, выделяясь на темном полу. Это был не конверт. Просто листок бумаги, сложенный в несколько раз и просунутый в щель между дверью и косяком. Ничего криминального на первый взгляд — обычная школьная тетрадь в клетку, какая могла быть у любого ученика. Внутри лежала одна-единственная фотография. Старая, еще школьная, с волнистыми краями. На ней — она, Валера и мама, снятые на каком-то школьном празднике. У всех — глупые, беззаботные, счастливые улыбки, которые теперь казались насмешкой. Кто-то острым лезвием, аккуратно, не задевая других, вырезал ее лицо, оставив зияющую дыру на месте улыбки. С обратной стороны, химическим карандашом, было выведено коряво, но разборчиво: «СЛЕДУЮЩАЯ». Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Сердце забилось чаще, и рука сама потянулась к пистолету под подушкой. Они знали, где она живет. Они копали глубже, чем она предполагала. Ильдар. Это мог быть только он. Он не просто спрятался — он вышел на тропу войны, считая ее просто пешкой московской бригады, слабым звеном, которое можно запугать. «Ошибаешься, ублюдок, — прошептала она в ледяную тишину комнаты, и ее голос прозвучал чужим. — Со мной ты ошибся. Ты не знаешь, с кем связался». Она быстро, на автомате, собралась. Плотные джинсы, грубый шерстяной свитер, кожаная куртка, практичные плоские ботинки — ничего лишнего, ничего, что могло бы сковывать движения. Никаких каблуков. В карман куртки лег холодный, привычный ПМ, его вес успокаивал. Она сожгла фотографию в раковине, наблюдая, как огонь пожирает ее прошлое и настоящее, превращая счастливые лица в пепел, и вышла, громко хлопнув дверью, как будто пытаясь отгородиться от этого кошмара. На улице ее ждал очередной сюрприз. На лобовом стекле ее «девятки» кто-то вывел губной помадой жирное, размашистое слово: «ШЛЮХА». Лейла остановилась, чувствуя, как ярость закипает в горле, горькая и медная. Она оглядела пустынный двор, застывший в утренней тишине. Где-то вдали хлопнула дверь подъезда. Она с силой стерла надпись рукавом, оставив на стекле розовый, размазанный след похабного послания, села в машину и резко тронула с места, поднимая вихрь грязного, утрамбованного снега. Мысли путались, но одна была ясна: нужно проверить Наташу. Общага Наташи встретила ее скрипом дверей и тяжелым воздухом, пропитанным запахом дешевой туалетной воды, вареной картошки и старого линолеума. Она постучала в знакомую, обшарпанную дверь. Та открылась не сразу. – Кто? — голос Наташи из-за двери прозвучал сдавленно, испуганно, будто она ждала нового удара. – Свои, открывай, — отозвалась Лейла, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Дверь отъехала на цепочке, в узкой щели показалось бледное, испуганное лицо подруги. Глаза Наташи были красными от слез, губы дрожали. – Лейл... — она распахнула дверь и буквально повисла на ней, затрясшись мелкой, нервной дрожью. – Боже... Они... они всю ночь звонили... — ее голос срывался на шепот, полный ужаса. Комната была в беспорядке — одежда разбросана, на столе стоял недопитый чай, будто Наташа металась по комнате, не в силах найти покоя. Сама она была в растянутом домашнем халате, волосы растрепаны. Она рассказала, задыхаясь и сбиваясь, как с самого утра на телефон в коридоре названивал какой-то хриплый, надтреснутый голос. Не угрожал прямо, нет. Он тихо, почти ласково, обещал «сделать из нее тряпку», «пустить по кругу», «развести по баракам», спрашивал, нравятся ли ей цветы, потому что скоро она будет лежать на них. Каждое слово было иглой, вонзающейся в сознание. Последний звонок раздался всего полчаса назад. Лейла слушала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Ее ярость была холодной, обжигающе-острой, сконцентрированной. Она видела, как Наташа, всегда такая жизнерадостная и сильная, теперь напоминала затравленного зверька. – Ты говорила Вадиму? — спросила она, уже зная ответ, но надеясь, что хоть кто-то знает и может помочь. – Нет! — Наташа испуганно всплеснула руками, будто сама мысль об этом была кощунственной. – Он в Йошкар-Олу уехал, по делам. Не хочу его дергать из-за какой-то шпаны... Он и так за меня вечно волнуется, как наседка... — в ее голосе прозвучала слабая попытка шутки, но она тут же замерла, подавленная страхом. «Какая-то шпана». Если бы она только знала, что эта «шпана» может быть смертельно опасна. Лейла взяла ее за плечи, заставила посмотреть на себя, пытаясь передать ей часть своей уверенности. – Слушай меня внимательно. Они очень скоро приползут к тебе и будут на коленях просить прощения. Лично. За каждое сказанное слово. Обещаю. — ее голос звучал твердо, без тени сомнения. В глазах Наташи читалось недоверие и слабая, робкая надежда. Она не поняла буквального смысла фразы, приняв ее за фигуральное выражение, эмоциональную поддержку, попытку успокоить. – Да ладно, Лейл... Главное, чтобы они просто отстали... — она потупила взгляд, словно стыдясь своего страха. Лейла не стала ничего объяснять. Она уложила подругу в кровать, заварила ей крепкого, почти черного чаю, и, убедившись, что та заснула от нервного истощения, тихо вышла, заперла дверь на ключ и поехала домой. В голове уже созревал план.

***

В своей квартире она достала из потаенного тайника маленький, черный, ни к чему не привязанный Nokia и «симку» — невероятную диковинку по тем временам, подарок Пчёлкина «для самых крайних случаев». Это был тот самый случай. Она набрала номер, который знала наизусть, отчеканивая каждую цифру, чувствуя, как холодная решимость наполняет ее. Трубку сняли после первого гудка. – Слушаю, — голос на том конце был низким, безэмоциональным, абсолютно профессиональным, будто человек говорил о погоде. – Это Ястреб, — сказала она, используя свой оперативный позывной. — Есть работа. Срочно. – Формат? – Три мудака. Ворошиловские. Нужно найти, мягко пригласить на беседу и доставить по указанному адресу. Я пришлю координаты. Я буду ждать на месте. Мне нужно с ними поговорить. Лично. – По рукам. Жди звонка. Она бросила трубку. Первый камень был брошен. Теперь оставалось ждать. Два дня. Сорок восемь часов нервного, выматывающего ожидания. Она почти не спала, при каждом шорохе за дверью, при каждом скрипе на лестничной клетке ее рука рефлекторно тянулась к холодному металлу оружия. Она проверяла замки, выглядывала в окно, жила в состоянии постоянной готовности. Мысли о Наташе, о ее испуганном лице, не давали покоя, подпитывая решимость.

***

Прошло два дня. Два дня напряженного, изматывающего ожидания. Лейла почти не выходила из дома, чувствуя себя загнанным в угол зверем. Вечером второго дня на экране телефона высветился долгожданный номер без опознавательных знаков. Одно слово: «Готово». Она снова оделась во все темное, практичное, не стесняющее движений. На этот раз из сумки она достала не телефон, а тяжелый, холодный ПМ, привычно проверила обойму, дослала патрон в патронник и убрала его в глубокий карман куртки. Ее лицо было каменной маской. Старый заводской пустырь за рекой был идеальным местом — заброшенным, безлюдным, продуваемым всеми ветрами и покрытым колким, промерзшим снегом. У второго, самого дальнего ангара, ее уже ждали. Двое мужчин в простой, неброской рабочей одежде, с абсолютно невозмутимыми, каменными лицами, стояли рядом с темной «волгой» с потушенными фарами. Рядом, на коленях в грязном, утоптанном снегу, сидели трое. С мешками на головах, со связанными за спиной руками. Они походили на скот, приготовленный для забоя. – Всё чисто, — тихо, без эмоций, сказал один из мужчин. — Ничего лишнего не трогали. Ждут. Лейла молча кивнула,подошла ближе. Один из мужчин дернул за веревку, и мешки с голов пленных были резко сорваны. Те трое, бледные, перепуганные, с уже засохшими подтеками крови на лицах, заморгали, пытаясь в темноте разглядеть своего палача. Узнав Лейлу, один из них, тот самый, что хватал Наташу за руку, затрясся так, что зубы его выстукивали дробь. – Ты... Это ты... — его голос был хриплым от страха. – Я, — ее голос прозвучал тихо, почти шепотом, но так, что его было слышно даже завыванию ледяного ветра. Он нес в себе такую силу ненависти и презрения, что им стало физически холодно. – Встать на колени. Ртом в снег. Они не сразу послушались. Один из «решальщиков» без лишних слов, почти лениво, ткнул тому, что был посмелее, стволом автомата в спину. Тот с коротким стоном рухнул лицом в мерзлую, колючую грязь. – Вы думали, что можете безнаказанно трогать девушек? Угрожать им? Звонить по ночам и пугать? — Лейла медленно, неспешно обходила их вокруг, как хищник, оценивающий добычу. Ее шаги были бесшумными, взгляд — холодным и пустым. – Вы думали, я какая-то московская шлюха, которую можно запугать? Вы думали, я просто пешка в чужой игре? Вы недооценили меня. И это ваша последняя ошибка. Она резко остановилась перед тем, что был главным заводилой. Тот, что громче всех именовал себя Ворошиловским. – Извиняйся. – Пошла ты на... — начал он, пытаясь сохранить остатки бравады. Она не дала ему договорить. Резким, отточенным до автоматизма движением она выхватила ПМ и ударила его рукояткой по переносице. Раздался приглушенный, влажный хруст. Он застонал, захлебываясь собственной кровью и болью, падая на колени. – Я сказала — извиняйся. Передо мной. За каждое свое грязное слово. За каждое прикосновение своими грязными руками. Он что-то невнятно пробормотал, захлебываясь кровью и слезами, его уверенность испарилась, сменившись животным страхом. – Громче! — крикнула она, и эхо подхватило ее голос, разнеся по пустырю. – Чтобы все черти в аду услышали! – Прости... прости... — завыл он, уже не пытаясь сопротивляться. – Больше не будем... Клянусь, больше никого... – Не мне клянись. Ты будешь клясться тому, кому я скажу. А сейчас... — ее ледяной взгляд скользнул по двум другим, съежившимся от страха, – вы получите ровно то, что заслужили. С точностью до копейки. За каждую слезу моей подруги. За каждую произнесенную вами грязную угрозу. Она отступила на шаг и кивнула «решальщикам». – Делайте свое дело. Только чтобы живы остались. И чтобы запомнили навсегда. Чтобы при одном упоминании моего имени или имени моих близких у вас дергалось под глазом. Она отошла к своей машине, прислонилась к холодному металлу и закурила, слушая, как порывистый ветер доносит приглушенные, методичные звуки ударов, сдавленных стонов и того самого хруста, который она знала слишком хорошо. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. В эту минуту она была не адвокатом, не сестрой, не подругой. Она была безжалостным орудием возмездия, холодным и точным. Внутри нее была пустота, которую заполняла только ярость. Ярость за Наташу, за себя, за все, через что им пришлось пройти.

***

Тем временем, в тот же день, Вадим вернулся из Йошкар-Олы раньше намеченного срока. Его гнала какая-то смутная, животная, необъяснимая тревога, тяжелым камнем лежавшая на сердце. Он не мог объяснить это чувство, но оно было сильным, инстинктивным. Что-то было не так. Он, не заезжая домой, сразу поехал в больницу, где работала Наташа, по пути заскочив за своим верным Цыганом. Ему нужно было увидеть сестру, убедиться, что с ней все в порядке. Он буквально ворвался в ординаторскую, где Наташа как раз перебирала медикаменты на старом деревянном столе. Увидев его, она вздрогнула и уронила стеклянную баночку с чем-то, которая с звоном разбилась о бетонный пол. Лицо ее было белым как больничная простынь, глаза — огромными и испуганными. – Вадик... ты что здесь? — выдохнула она, и в ее голосе слышалась растерянность и облегчение одновременно. – Что случилось? — его вопрос прозвучал не как просьба, а как низкий, опасный ультиматум. Он взял ее за подбородок, грубовато, но не больно, заставив посмотреть прямо на себя. Его пальцы были теплыми, а взгляд — твердым, но в нем читалась не злость, а беспокойство. Цыган молча, словно тень, встал у двери, перекрывая собой выход и наблюдая за происходящим своими острыми, все видящими глазами. И она сломалась. Всхлипывая, захлебываясь словами и слезами, она выложила ему всё. Про анонимные звонки, про гнусные угрозы, про ночные кошмары, из-за которых она не сомкнула глаз. Она говорила о своем страхе, о беспомощности, о том, как хотела позвонить ему, но не решилась отвлекать. Вадим слушал, не перебивая, не двигаясь, и его лицо постепенно становилось все каменнее, все страшнее и непроницаемее. Он не кричал, не рвал и метал. Он лишь стиснул зубы так, что на скулах выступили резкие желваки, а в глазах зажегся холодный, беспощадный огонь. Но внутри него бушевала буря. Буря ярости за сестру, которую обидели, за свою неспособность защитить ее вовремя. – Ворошиловские... — он прошипел это слово сквозь зубы так, будто выплевывал яд. – Эти мокрые, ничтожные черви... Своих дел не знают, уже на беззащитных девушек кидаются. — Он отпустил ее подбородок и провел рукой по лицу, устало внезапно навалившейся на него. — Я им... я им глотки перерву за это. Каждому. — Но в его голосе была не только злоба. Была боль. Боль за Наташу, за ее испуг, за слезы. В этот момент в приемное отделение, нарушая больничную тишину, вкатила бригада скорой помощи с двумя каталками. На них лежали два бесформенных, залитых запекшейся кровью тела. Третий, чуть поодаль, стонал, загипсованный с ног до головы, его лицо было похоже на кровавое месиво. —Куда их? — крикнул запыхавшийся санитар. — Мест в травме нет, везти в другое отделение? —Да оставьте тут, в коридоре, пока разберемся! — крикнула в ответ заведующая, выглянув из своего кабинета. Вадим, Наташа и Цыган вышли в коридор машинально отвернулись, пропуская каталки. И в этот момент Наташа вскрикнула, вжавшись в Вадима и вцепившись пальцами в его кожаную куртку. – Вадик... Смотри... — она дрожащим пальцем тыкала в одного из пострадавших, у которого было разбито до полной неузнаваемости лицо. – Это... это ОН! Тот самый, который меня тогда за руку схватил! Я... я эти его сапоги, рваные, запомнила наизусть! — ее голос дрожал, в нем смешивались ужас и странное облегчение. Вадим и Цыган молниеносно обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Вадим решительно подошел к одному из санитаров, сунул ему в руку целую пачку «Казбека». – Слышь, браток, — тихо спросил он, – с кем у них разборка-то была? – Хрен его знает, — тот пожал плечами, проворно прячая пачку в карман. – Ребята говорят, их какая-то «волга» привезла, выкинула у ворот как мешки с мусором и смылась. Молчат как партизаны, ни в какую, только один, тот что посильнее пострадал, бредит, про какую-то «рыжую ведьму»... с пистолетом, говорит... Цыган тихо свистнул, низко наклонившись над каталкой и внимательно разглядывая повреждения. – Да, Желтый, это они, — подтвердил он мрачно. – Ворошиловские шестерки. Мелюзга. Но смотри — у того, что покрупнее, кисти в крошево... И колени... Работа явно профессионалов. Жестких, быстрых. Но с особым, я бы сказал, личным усердием. — Он посмотрел на Вадима, и в его глазах читался немой вопрос. В этот момент дверь приемного отделения снова распахнулась. На пороге, озаренная светом уличного фонаря, стояла Лейла. Она пришла проведать Наташу после работы, отвести ее к себе, выпить коньяку и забыться, как договаривались. Ее взгляд скользнул по переполненному коридору, по каталкам с искалеченными телами, по группе людей у них... и задержался на Наташе, прижавшейся к высокому, статному парню с опасными, пронзительными глазами. – Наташ? — тихо, но четко позвала она, и ее голос прозвучал странно громко в наступившей тишине. Вадим медленно обернулся. И время остановилось. Его взгляд упал на рыжеволосую девушку в простых джинсах и потертой кожаной куртке, с бледным, уставшим, но невероятно выразительным лицом и огромными зелёными глазами, в которых была такая выстраданная усталость и такая неизбывная грусть, что его сердце сначала сжалось в комок, а потом забилось с бешеной, неконтролируемой силой. Это была Она. Та самая девчонка с того самого выпускного, что навсегда врезалась в его память. Только повзрослевшая, похудевшая, повидавшая жизнь и... не сломленная. Он узнал ее мгновенно, с первого взгляда, всем своим существом. И в этот момент его ярость, его тревога, его желание мести отступили, уступив место чему-то другому, более глубокому и непреодолимому. Лейла, почувствовав его тяжелый, изучающий, пронизывающий насквозь взгляд, смутилась и опустила глаза, словно пытаясь спрятаться. Его внимание было таким интенсивным, таким физически ощутимым, что ей стало не по себе. – Я... я зашла проведать. Все в порядке? — спросила она, обращаясь больше к Наташе, стараясь игнорировать незнакомца. – Да, — Наташа вытерла слезы и слабо, несмело улыбнулась, увидев подругу. – Смотри, Лейл, это же они... Те самые... Их кто-то... нашел. — она сделала паузу, глядя на Лейлу с непониманием и смутной надеждой. – Справедливость восторжествовала. Лейла медленно, словно нехотя, подошла ближе. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, маской спокойствия и отстраненности. Она бросила быстрый, оценивающий взгляд на искалеченные тела, не моргнув глазом. Внутри все сжалось, но она не подала виду. – Кара Божья, — тихо, но очень четко, так что услышали все стоящие рядом, произнесла она. – Значит, справедливость все-таки существует. — ее голос был ровным, без единой нотки волнения. В этот момент один из «пациентов», тот, что был еще в сознании, несмотря на успокоительное, увидел ее. Его глаза, единственное, что можно было разглядеть на изувеченном лице, расширились от чистого, животного, неконтролируемого ужаса. Он забился на каталке, пытаясь что-то прохрипеть сквозь разбитые, распухшие губы: – Она... это она... Ведьма... Рыжая ведьма... Не подходи... Санитар грубо придержал его, вкалывая дополнительную дозу успокоительного. Лейла даже бровью не повела, сохраняя ледяное спокойствие. Она лишь плавно повернулась к Наташе, полностью игнорируя происходящее, будто это были не люди, а просто фон. – Пошли ко мне. Выпьем чего-нибудь крепкого, настоящего. Забудем эту дрянь. Насовсем. — в ее голосе прозвучала непоколебимая уверенность. – Мы вас подвезем, — неожиданно, но твердо предложил Вадим. Его голос прозвучал низко, властно, не допуская возражений, но в нем не было грубости. Была решимость, смешанная с внезапно проснувшейся заботой. Он не сводил с Лейлы глаз, впитывая каждую ее черту, каждый жест, каждую эмоцию, словно пытаясь разгадать ее сокровенную тайну. Он должен был знать, где она живет. Он должен был видеть ее снова. Он чувствовал, что это не случайность, а начало чего-то большого, неотвратимого. Цыган, стоявший чуть поодаль, понимающе переглянулся с Наташей. Он видел, как его друг, всегда такой холодный, расчетливый и контролируемый, буквально таял, терял почву под ногами под взглядом этой хрупкой с виду рыжей девчонки. Но в этой потере контроля была не слабость, а какая-то новая, незнакомая сила. Лейла хотела отказаться, привести разумные аргументы, но увидела искреннее, неподдельное беспокойство в глазах Наташи и почувствовала собственную смертельную усталость. Да и этот взгляд... он смущал и притягивал одновременно. – Хорошо, — наконец кивнула она, избегая смотреть прямо на Вадима. — Только сразу домой. В салоне старой, но ухоженной «Волги» Вадима пахло кожей, дорогим табаком, мужской косметикой и чем-то еще — неоспоримой мужской силой и опасностью. Лейла молчала, уставясь в запотевшее от холода окно, но всеми фибрами души чувствуя на себе его тяжелый, изучающий, почти физический взгляд, который он не скрывал, глядя на нее в зеркало заднего вида. Она чувствовала себя одновременно смущенной, пойманной в ловушку, и странно, иррационально защищенной. Как будто она оказалась в компании Фила, Пчёлкина, Космоса и Белого — тех, кого она считала своей настоящей семьей. Но это чувство было ново. Это было пугающе. Это было по-настоящему волшебно, как будто она вдруг нашла ту самую недостающую часть пазла, о существовании которой даже не подозревала. Он не говорил ни слова, но его молчаливое присутствие было громче любых слов. Цыган, сидевший сзади с Наташей, нарочито громко и бесцеремонно донимал ее расспросами о Лейле, на что та, постепенно оживляясь и успокаиваясь, шептала ему в ответ: «Я же говорила тебе, что она необыкновенная! Умная, смелая... Немного сумасшедшая, но самая лучшая! Ты только посмотри на нее!». Наташа, казалось, уже забыла о своем страхе, увлеченная возможностью свести брата с лучшей подругой. Когда «Волга» Вадима плавно остановилась у ее дома, он вышел, чтобы лично открыть ей дверцу. Его движения были плавными, уверенными, полными скрытой силы, но в них не было никакой театральности или желания произвести впечатление. Это была естественная, почти рыцарская галантность. – До свидания, — сказала Лейла, чувствуя, как нестерпимо горят ее щеки под его пристальным взглядом. Ей было непривычно такое внимание. – До встречи, — ответил Вадим, и в его голосе была не просто вежливость, а железная, непоколебимая уверенность, словно это было не прощание, а обещание. Обещание, от которого по спине побежали леденящие и в то же время пьянящие мурашки. В его глазах читалось что-то такое, что заставило ее сердце екнуть. Он проводил их до самого подъезда, не сводя с неё глаз, смотря как она уходит, как растворяется в темноте подъезда. И когда верь за ней окончательно закрылась. Цыган, выйдя из машины, громко хмыкнул, закуривая: – Ну что, Жёлтый, подцепил наконец-то свою рыжую заразу? Привет из прошлого, да? Готовься, братан, с этой тебе точно не будет скучно. Спокойная жизнь закончилась. Вадим ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на загоревшийся свет в ее окне, и в его обычно холодных, насмешливых глазах горел новый, незнакомый даже ему самому огонь — огонь одержимости, восхищения и непреодолимого желания. Огонь, который уже нельзя было погасить. Он нашел ее. Ту самую. И теперь он знал точно — он ее не отпустит. Никогда.