Часть 11

Боль была тупой, невыносимой. Казалось, будто к её боку приложили раскалённую кочергу, только что вынутую из печи. Сделать вдох значило вновь ощутить в боку лезвие. Не тот резкий, хлёсткий удар, что был вначале, а тупое жжение, которое с каждым движением диафрагмы отдавалось в теле всё глубже и глубже. Лейла пыталась дышать — коротко, поверхностно. Полный вдох невозможно было сделать. Лёгкие предательски хотели воздуха, но стоило их наполнить, как боль отдавалась во всём теле, сковывая ее. Девушка лежала на спине,уставившись в потолок, по которому ползли жёлтые разводы от многолетних протечек. Кровать. Если её, конечно, можно было так назвать. Пружины проваливались в немыслимых местах и впивались в спину в других, вынуждая лежать в одной, наименее мучительной позе. Каждое движение отзывалось не только болью в боку, но и скрипом-стоном металла, вторившим её собственным стонам. Но главной пыткой был не потолок и не кровать, а звуки. Рядом, за занавеской, старушка безостановочно и монотонно бормотала одни и те же неразборчивые слова, будто читала вслух псалмы на забытом языке. Кто-то тяжело ворочался, кто-то храпел. Со стороны коридора доносились шаги медсестёр. Люминесцентная лампа над дверью мерцала, издавая назойливый, тихий треск. Ей казалось, что она не спит уже вечность. Но сны настигали её урывками, короткими, обрывчатыми кошмарами. Сначала ей снилась Москва. Нет, не клубы и не стрелки, а запах кожи в линкольне Космоса. Фил, который протягивает пачку сигарет со словами: «Закури. Всё, что не убивает, должно закуриваться». Но сигарета в её пальцах превращалась в кастет, а руки становились покрытыми кровью. Потом — лицо Валеры. Не яростное и угрюмое, какое она видела на протяжении многих лет, а детское, испуганное. Каким она помнила его лет в десять, когда отец приходил бухой в хлам. Кудрявый мальчишка прибегал к ней и вцеплялся в неё, ища безопасность и стабильность хоть в чём-то. Потом — всё шло по кругу.

***

— Ну сколько можно, мать твою, метаться!? — сиплый, простуженный голос донёсся справа. Лейла вздрогнула и открыла глаза. Из-за ширмы, отделявшей её койку, на неё смотрела бабка с осунувшимся, серым и морщинистым лицом. Вторая соседка, упитанная и помоложе, с повязкой на голове, ворочалась на своей койке и сердито сопела. —Людям спать не даёшь, — процедила бабка, с ненавистью глядя на рыжеволосую. — Сама виновата, теперь терпи. Девки по подворотням шляются… Мужиков своих там ищете, а потом тут с вами мучайся. Лейла ничего не ответила. Да и что ей, этой старой карге, ответить? Что она брата спасла от таких же, как он они? Бред. Она просто повернула голову к стенке, чувствуя, как по щекам у неё ползут горячие, обжигающие и беспомощные слёзы. Она сжалась в комок, насколько ей позволяла боль в боку, стараясь сделать себя как можно меньше, и это маленькое движение всё равно отозвалось огненной болью. Девушка впилась зубами в одеяло, чтобы не застонать. «Сама виновата, сама виновата» — этот шепот соседок сливался с голосом брата. Он был прав. Они все были правы. Она сама виновата во всём.

***

Утро не принесло облегчения. Боль из острой превратилась в разлитую, ноющую ломоту во всем теле. Голова была тяжёлой, губы — сухими и потрескавшимися. Медсестра, хмурая и полная женщина в запятнанном халате, сменила ей повязку движениями резкими, грубыми, без лишней нежности. —Воспаление есть, — бросила она констатирующим тоном. — Температура держится. Лежи, не вставай. Сука Лежать было невыносимо. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь жар и слабость с кристальной ясностью: «Надо свалить. Отсюда». Дверь скрипнула, и в палату, сдувая выбившиеся кудряшки из хвоста, впорхнула Наташа, в руках держа пакет. — Лейл! Привет! Как ты? — её голос звенел, как колокольчик, слишком громко для этой серой склепной камеры. — Я тебе принесла! Мама сварила куриный бульон, в термосе, и пирожков с капустой. На, это тебе точно поможет. Она поставила пакет на тумбочку, стоявшую рядом с кроватью. Лейлу на секунду охватил дикий, иррациональный порыв — схватить термос и прижаться к нему, как к единственному источнику тепла в этом ледяном аду. Но вместо этого она посмотрела на Наташу распахнутыми, лихорадочными глазами. —Наташ, — её голос был хриплым шёпотом. Сил совсем не осталось. — Уйди. Найди моего врача. Скажи… я пишу отказ. Я ухожу. Наташа замерла с круглыми от шока и ужаса глазами. —Ты что!? С ума сошла!? Тебя же недавно зашили! Уход тебе нужен. Дома кто его тебе даст? Малолетка твой? —Я не могу здесь больше. Или убьют. Интересно, а хадишевские уже были здесь? Ильдар или Ворошиловские не упустили бы возможности навестить ее тут. – Я подпишу всё, что угодно. Лишь бы уйти отсюда. Она попыталась приподняться на локте, и её лицо в тот же миг исказилось гримасой боли. Наташа, видя это, поняла — это всё не блажь. Это тот самый, животный страх, который она видела в её глазах в тёмном переулке. Только сейчас он был глубже, отчаяннее. —Ладно, — сдалась Наташа, её голос дрогнул. — Ладно… Я… я сейчас. Только лежи. Она выскочила из палаты, а Лейла откинулась на подушку, закрыв глаза. Из-за ширмы донеслось язвительное: —Умная очень, в больницу не хочет. К любовникам, наверное, торопится. Аж дрожит вся. Лейла не стала отвечать. Она просто сжала кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она подпишет любую бумагу. Она поползёт на четвереньках. Но она уйдёт из этой палаты, этой больницы, этого ада. Сегодня же.

***

Боль пульсировала в висках, горела в боку, отдавалась звоном в ушах. Лейла, стиснув зубы до скрипа, уже сидела на краю кровати. Мир плыл перед глазами, распадаясь на цветные пятна. Пол под ногами казался зыбким, ненадёжным. Она сгребла в охапку свои вещи – помятую кофту, сумку. Каждое движение отзывалось пыткой. Девушка привстала и сделала шаг; мир зашатался. Рука инстинктивно впилась в холодный металл спинки кровати, и она осела обратно. —Ой, смотрите, закачалась! — не унималась упитанная соседка. – Наверное, вчерашний портвешок ещё не выветрился. —Ну что, красавица, собралась? — раздался едкий голос из-за ширмы. — Мужик-то твой придёт? —Да уж, видно, дело-то срочное, — подхватила вторая бабка. — Из-за таких, как она, мужики и сбиваются с пути. Красавица, а внутри-то гнильё. Лейла сосредоточилась на одном: поставить ноги на пол и сделать шаг. Один. Ещё один. Просто дойти до двери. Она глубоко вздохнула, превозмогая боль, и поднялась. Голова закружилась мгновенно, в ушах опять зазвенело. Тем временем Наташа, задыхаясь, металась по больничному коридору. В отчаянии она увидела у стены таксофон. Сердце бешено колотилось. Единственный, кто мог сейчас что-то сделать, был Вадим. Она набрала номер телефона кафе «Снежинка». —Алло, — послышался раздражённый голос. Не Вадим, а Цыган. —Цыган! Это Наташа! Дай трубку Вадику. —Наташ? Что-то срочное? —Да! Послышались приглушённые шаги,потом голос сменился. —Наташ, в чём дело? —Лейла. Она тут в больнице. И она… она с ума сошла! Хочет отказ написать и уйти. У неё температура. Еле ходит, а она собрала вещи и говорит, что уходит! Я её уговорить не могу! — Она умолкла, ожидая его гнева, но в трубке была лишь тяжёлая, звенящая тишина. —Она в палате? — наконец спросил он. Его голос стал тише и опаснее. —Да! Я не знаю, что делать, — с отчаянием произнесла она. — Она же дома одна. Марат ведь просил передать, что домой возвращается, — сбивчиво добавила Наташа. — Она же… Может, ты приедешь? Если уж не уговоришь, то… хотя бы отвезти её, а? Чтобы она одна не пёрлась в таком состоянии! —Уже выезжаю. — Раздались короткие гудки. Вадим бросил трубку. Лицо его было каменной маской, но внутри всё закипало. «Дура. Упрямая, бестолковая дура». Он представлял, как будет её отчитывать, как заставит образумиться. Мужчина мысленно строил фразы, полные ярости и упрёков. Он вырулил на пустую улицу и дал по газам. «Совсем мозгов нет».

***

— Молодёжь нынче, — вздохнула вторая, с наслаждением. — Ни стыда, ни совести. Раньше бы таких в гипсе до конца лечения держали, чтоб неповадно было. Лейла игнорировала их,как игнорировала и стоявшего рядом врача, который с умным и беспомощным видом размахивал перед ней бланком. —Туркина, вы понимаете, на что идёте? У вас может начаться сепсис! Гангрена! —Я… всё понимаю, — выдавила она, хватая воздух ртом, как рыба. — Давайте бумагу.

***

Вадим припарковался у больницы, резко дернув ручник. Его шаг был длинным и быстрым, когда он входил в знакомое здание. Он уже был готов к разговору, к тому, как будет уговаривать Лейлу остаться. Дверь отворилась с лёгким скрипом. И он увидел её. Она стояла,держась за железную спинку кровати, спиной к нему. Поза была неестественной, сгорбленной, одна рука прижималась к боку. Он видел, как напряжена её шея, как дрожат её колени. И в этот миг вся его ярость, все приготовленные речи испарились, оставив после себя лишь ледяную, тошнотворную пустоту. Это была не та Лейла, которую он знал. Это была её тень. —О, вот и кавалер! — не унималась та самая бабка. — Пришёл за своей шлю… Вадим медленно повернул голову. Он не сказал ни слова.Он просто посмотрел на старуху. Его взгляд был не злым, не яростным. Он был… пустым. Абсолютно пустым и бездонным, как космос. В нём не было угрозы, там было тотальное безразличие к её существованию. Шепотки резко смолкли, будто им перерезали горло. Он снова посмотрел на Лейлу. Она,услышав шаги, обернулась. Её лицо было серо-зелёным, под глазами – густые фиолетовые тени. Губы – белые, потрескавшиеся. Но в её огромных глазах, лихорадочно блестящих, он прочитал не просьбу о помощи, а упрямство. Он подошёл к ней, его шаги были бесшумными на грязном линолеуме. —Что ты творишь? — спросил он тихо, почти шёпотом. —Ухожу, — её голос был хриплым, едва слышным. Она попыталась сделать шаг от кровати,чтобы доказать свою состоятельность, но ноги тут же подкосились. Она бы рухнула, если бы он не поймал её. Его руки обхватили её. Одна легла на спину, чуть ниже лопаток, другая – на талию, чтобы поддержать. Через тонкую ткань больничной рубашки он почувствовал жар её тела, хрупкость рёбер, напряжение каждой мышцы. И что-то ёкнуло у него внутри, что-то тёплое и колючее одновременно. «Какая же она… маленькая». Но тут же, следом, пришла новая волна холодной ярости. Не на неё. На себя. За эту крамольную мысль в такой момент. Лейла попыталась вырваться,слабо, как будто просто для вида. —Отстань… Я сама. —Молчи, — его голос прозвучал хрипло. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то поверх её головы, стараясь взять себя в руки. — Где твои вещи? Она молча кивнула на сумку на кровати. Он, не отпуская её, одной рукой подхватил её. Потом, не дав ей опомниться, изменил хватку. Одна рука – под спину, другая – под сгибы коленей. И поднял. Она не вырывалась. Просто замерла, её глаза расширились от шока и унижения. Она была не просто лёгкой. Она была хрупкой, как старинная фарфоровая кукла. Её руки инстинктивно обвили его шею, вцепившись в кожу куртки. Из-за ширмы снова послышался шёпот,теперь уже испуганный: —Господи, да он её на руки взял… Смотри-ка… —Унесёт и не вернёт… Бандит. Вадим резко повернул голову в сторону женщин,но почти сразу же вернул взгляд на Лейлу. Он понёс её по коридору, не обращая внимания на провожающие их взгляды санитарок и пациентов. Лейла прижалась лицом к его плечу, закрыв глаза. Дышать стало чуть легче. Не надо было держаться, не надо было бороться с головокружением. Можно было просто… отключиться. Он уложил её на пассажирское сиденье, пристегнул ремень, поправил ей голову. Всё это – молча, с сосредоточенной, почти хирургической точностью. Потом сел за руль и тронулся. Он вёл машину плавно. Улицы проплывали за окном. Вадим украдкой смотрел на неё. Она лежала, откинув голову на подголовник, глаза были закрыты. Длинные рыжие ресницы отбрасывали тень на синеватые круги под глазами. Её дыхание было неровным, прерывистым. И в этот момент, глядя на её беспомощность, он почувствовал не торжество, а странное, щемящее чувство в груди. Ужасное, эгоистичное облегчение. «Сейчас она никуда не денется. Сейчас она здесь. И я могу... просто быть рядом». Он подъехал к её дому, заглушил мотор. Несколько секунд сидел в тишине, глядя на её спящее лицо. Потом снова обошёл машину, открыл дверь и, так же осторожно, вынул её на руки. Она не проснулась, только глубже уткнулась ему в грудь. Он занёс её в подъезд. Дверь в её квартиру он открыл ключом, который у него был. Переступил порог. И остановился. Квартира была тёмной. Он не знал планировки. Секунду он постоял в нерешительности, потом двинулся вглубь, нащупывая рукой выключатель. В гостиной пахло её духами — лёгкими, цветочными, и чем-то ещё, чисто женским. Всё было убрано, на полках стояли книги, на столе — японская техника. Дорого. Чуждо. Это была не халупа пацана из района. Он постоял секунду, оглядываясь. Две двери. Одна, приоткрытая, вела на кухню. Вторая была закрыта. Спальня. Он понёс её туда,толкнув дверь плечом. Комната была полутемной, шторы были задёрнуты. Большая кровать со светлым покрывалом, трюмо, зеркало в резной раме. Всё дышало ею. Он осторожно, как ребёнка, уложил её на кровать. Она что-то пробормотала и повернулась на бок, к стенке, снова погружаясь в сон. Он постоял над ней,глядя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию. Потом, медленно, почти с благоговением, он наклонился. Его пальцы коснулись молнии на её сапогах. Он осторожно стащил их, один за другим, и отставил в сторону. Потом дотронулся до ворота её дублёнки. —Вадим... — её голос был сонным, слабым. —Тихо, — он сказал почти шёпотом. — Надо снять верхнее. Тебе нельзя в этом спать. Она не сопротивлялась,лишь слабо кивнула, уткнувшись лицом в подушку. Он, стараясь не смотреть, не думать, аккуратно помог ей высвободиться из верхней одежды. Под ней оказался тонкий шерстяной свитер. Он остановился. Этого было достаточно. Он натянул на неё одеяло, укрыв с головой, как делала это его мать, когда он в детстве болел. Он стоял и смотрел,как она спит, закутанная в одеяло, и впервые за долгие годы чувствовал не всепоглощающее желание обладать, а странное, непривычное спокойствие. Она была здесь. В безопасности. Под его защитой.