Имя, которое жжёт.

      Летнее солнце Хогвартса, щедрое и безмятежное, заливало кабинет директора потоками жидкого золота. Оно купало в тепле старинные фолианты, заставляло серебряные приборы плясать бликами на полках и ласкало массивную дубовую столешницу, на которой покоилась единственная тревожная нота этого идиллического утра – письмо. Альбус Дамблдор сидел за столом, его фигура, обычно излучавшая невозмутимую силу острова в бурном море, казалась чуть менее монолитной. Его знаменитые полулунные очки съехали на кончик носа, открывая взгляд, устремленный не в кабинет, а в бездонные глубины потрясенного сознания. Голубые глаза, обычно сияющие мудростью или лукавством, были затянуты редкой, почти непроницаемой дымкой „ступора“.       Пальцы его длинной, изящной руки сжимали не просто пергамент – они сжимали призрак прошлого, обернутый в загадку. Письмо было написано на недорогой, слегка потертой бумаге, но чернила ложились четко, выводили слова с отчаянной старательностью юной руки. Именно эта юность и невероятность написанного и повергли величайшего волшебника современности в оцепенение.       Он перечитывал строки снова и снова, будто надеясь, что при новом прочтении они сложатся в иной, понятный узор:       "Профессор Дамблдор... я не знаю, к кому еще обратиться..."*       "Меня зовут Аврора... Аврора Гриндевальд..." – Эти слова, прочитанные впервые, заставили его сердце, старое и видавшее виды, сжаться с незнакомой остротой. „ Гриндевальд “. Имя, которое десятилетиями не звучало вслух в этих стенах, имя, отзывавшееся глухой болью и тяжестью невероятных ошибок в его собственной душе, теперь стояло здесь, на дешевой бумаге, подписанное не тираном, а... ребенком?       "Я... я внучка Геральда Гриндевальда..." – Геральд. Его брат? Племянник? Сын? Мысли Альбуса метались, пытаясь просчитать невозможные ветви генеалогического древа, которое он считал мертвым и похороненным.       "Всю жизнь, все 15 лет, я жила с приемными – стариками Воландер, добрыми, но очень бедными волшебниками..." – Дамблдор мысленно отметил фамилию. Воландеры? Скромный род, известный скорее своей замкнутостью, чем влиянием. Идеальная маскировка.        "Они рассказывали мне сказки... говорили, что прячут меня от чего-то ужасного. От кого? От чего? Они боялись говорить..." – Страх, пронизывающий строки, был почти осязаем. Старики Воландеры, жившие в постоянной тревоге, растившие девочку в тени чудовищного наследия.       "Три месяца назад... они скоропостижно скончались. Оба. В один день. Знахарь сказал, что старость... но я... я не верю. Слишком внезапно..."* – Холодная струя предчувствия пробежала по спину Альбуса. Неужели тень прошлого настигла их даже в глуши?       "Я одна. Денег почти нет. Я не знаю, что делать, куда идти... Я боюсь. Боюсь того, от чего они меня прятали. Боюсь своего имени..." – Отчаяние юного голоса било через строки, таким контрастным на фоне безмятежного летнего дня за окном. "Прошу Вас... помогите мне. Я не знаю, почему обращаюсь именно к Вам... но они, старики Воландеры, шептали перед смертью Ваше имя. Сказали, что только Вы... может быть... поймете..."       И внизу, четко, с горькой смесью гордости и страха: "Аврора Гриндевальд".       Именно эта подпись, этот последний штрих, и ввергла Альбуса в глубокий ступор. Его острый ум, привыкший анализировать, прогнозировать, находить выход из самых запутанных ситуаций, на мгновение отказался служить. Перед ним лежало невозможное. Внучка Гриндевальда. Ребенок, рожденный в тени величайшего темного мага столетия, выросший в страхе и неведении, а теперь оставшийся совершенно одна, с именем, которое само по себе могло быть смертным приговором. Кто ее родители? Как она выжила? Кто знал о ее существовании? Почему Воландеры шептали его имя? И главное – было ли это письмо криком о помощи невинной жертвы... или первой нитью в чьей-то чудовищной, непостижимой игре?       За окном лето буйствовало в своей красоте: Запретный Лес манил изумрудной глубиной, озеро сверкало под солнцем, смех студентов долетал едва слышным эхом свободы. Но в кабинете директора царила ледяная тишина, нарушаемая лишь тиканьем странных часов и учащенным, едва заметным биением сердца самого Альбуса Дамблдора. Фоукс на своей жердочке приоткрыл один глаз, его мудрый взгляд скользнул по замершей фигуре хозяина и по злополучному письму. Даже феникс почувствовал, как в воздух ворвалось что-то тяжелое, темное, трепещущее отголосками давно, казалось бы, похороненного прошлого.       Дамблдор медленно, будто письмо весило сто пудов, опустил его на стол. Его рука дрогнула – редчайшее явление. Он не потянулся к фиолетовым леденцам, не поправил очки. Его взгляд, все еще затуманенный шоком, упал на подпись.       "Аврора Гриндевальд..."       Шепотом, почти беззвучно, он повторил имя, и в его голосе смешались десятки оттенков: неверие, жалость, старая, давно загнанная в дальний угол боль, и тревога – острая, как лезвие.       "Аврора..."       Рассвет. Ирония судьбы была горькой. Рассвет, рожденный в самой густой тьме.       Лето ликовало за окном, но в башне директора Хогвартса внезапно наступила зима – зима воспоминаний, сомнений и леденящего предчувствия бури. И мудрейший волшебник, столкнувшийся лицом к лицу с призраком, чье появление казалось немыслимым, понимал: его лето спокойствия, как и лето юной Авроры, закончилось. Начиналась новая, страшная и непредсказуемая глава. И первым словом в ней было это письмо, написанное дрожащей рукой пятнадцатилетней девочки, носящей имя, которое могло сжечь ее дотла.

***

      С точностью, отточенной десятилетиями магической практики, Альбус Дамблдор материализовался на краю обветшалого сада. Воздух с шипящим выдохом расступился перед ним, и летняя духота сменилась влажным, пахнущим гнилью и пылью воздухом глухого уголка Девоншира. Перед ним стоял не дом, а тень дома – Особняк Воландеров. Некогда, возможно, скромное, но крепкое жилище, теперь оно кренилось набок, словно от усталости веков. Штукатурка облупилась, обнажая темное дерево каркаса, похожее на ребра усохшего великана. Окна, затянутые паутиной и грязью, смотрели слепыми глазами. Плющ, не символ жизни, а душитель, обвивал стены, проникая в трещины, раздирая их шире. Сад был захвачен крапивой и репейником, а у крыльца, скрипящего на ветру, как старые кости, стояла одинокая, иссохшая плакучая ива, ее ветви напоминали иссохшие пальцы, тянущиеся к земле.       Тишина была гнетущей. Ни птиц, ни жужжания насекомых – лишь шелест листьев под внезапно налетевшим порывом ветра, холодным, несмотря на летний день. Дамблдор, не колеблясь, поднялся по скрипучим ступеням. Дверь, когда-то, вероятно, крепкая, теперь висела на одной петле, приоткрытая, словно приглашая войти в пасть забвения. Он переступил порог.       Внутри царил полумрак и запустение. Воздух был густым от пыли и запаха плесени, смешанного с чем-то лекарственным и угасшим – запахом старости и смерти. Мебель, покрытая саванами из паутины, стояла как призраки в пустых комнатах. Полы скрипели под ногами, угрожая провалиться. Дамблдор шел на ощупь, его острый взгляд выхватывал детали: стопку дешевых гримуаров на покосившемся столике, пустой горшок для варки зелий, засохший букет полевых цветов в вазе – последний след заботы.       Он нашел ее в самой маленькой комнате, служившей, видимо, и спальней, и гостиной. Она сидела на краю продавленной кровати, спиной к двери, глядя в запыленное окно, за которым бушевала зелень сорняков. Ее силуэт был крошечным, почти детским, но в позе читалась не детская беззаботность, а напряженная настороженность дикого зверька.       – Аврора? – Голос Дамблдора прозвучал мягко, но отчетливо в гробовой тишине.       Она вздрогнула, как от удара током, и резко обернулась.       И Альбуса Дамблдора, видавшего виды, познавшего ужасы и чудеса, словно обухом ударило по сердцу.       Белоснежные волосы. Не седые, не пепельные, а ослепительно белые, как первый иней, как лунный свет. Они были коротко, почти по-мальчишечьи острижены, отчего острые черты лица казались еще выразительнее.       Белоснежные брови, тонкие дуги над глазами. Но глаза... Глаза заставили его дыхание перехватить.       Гетерохромия. Один глаз – холодный, пронзительный, как зимнее небо, ледяной голубой. Другой – глубокий, темный, как старый лесной омут, почти черный. Взгляд этого разноглазого существа был не детским. В нем читался острый, вынужденно взрослый ум, настороженность, доходящая до враждебности, и глубокая, запрятанная боль. Она была очень худой, почти истощенной, в простом, чистом, но явно чужом и поношенном платье. Низкий рост делал ее похожей на хрупкую фарфоровую куклу, но куклу с глазами древней, израненной души.       – Вы пришли, – произнесла она. Голос был тихим, низковатым для ее лет, но в нем не было дрожи страха. Была резкость. Стальная нить. – Не думала, что Альбус Дамблдор станет тратить время на сироту в развалинах. Или имя Гриндевальд все еще имеет такой вес?       Дамблдор почувствовал, как земля уходит из-под ног.       Не образ, а чувство. Тот же пронзительный, оценивающий взгляд. Тот же белый иней волос (тогда – золотистый блонд, но столь же ослепительный). Та же уверенность в своей исключительности, проступающая даже сквозь юную хрупкость. Геллерт. Молодой, пылающий, опасный Геллерт Гриндевальд. Он стоял перед ним не в руинах особняка, а в солнечных лучах сада Годриковой Впадины, его глаза горели фанатичным огнем, а слова были остры, как бритва... Дамблдор едва заметно качнулся, цепляясь взглядом за реальность – за пыль, за разруху, за худенькую фигурку с глазами призрака.       – Вес имени... бывает разным, дитя мое, – ответил он, с трудом вытесняя призрак прошлого. Голос его звучал чуть хрипловато. – Чаще он тянет ко дну, как якорь. Особенно такое имя. – Он сделал шаг вперед, стараясь не напугать. – Ты написала. Я пришел. Не из-за имени. Из-за крика о помощи.       Аврора не отводила своего разноглазого взора. Казалось, она сканировала его, пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки его души.       – Помощь? – Она горько усмехнулась, короткий, сухой звук. – Что вы можете предложить, профессор? Усыновить внучку величайшего темного мага века? Это не улучшит вашу репутацию. Или запереть где-нибудь подальше, чтобы не позорила фамилию? В Нурменгард, может? Там, говорят, уже есть один Гриндевальд.       "Не бойся своей силы, Альбус! Мир ждет, чтобы его перекроили такими, как мы! Слабые, глупые... они не достойны управлять своей судьбой!"       Геллерт, его пламенные речи, его презрение к условностям... и в этом ребенке – тот же ядовитый скепсис, та же готовность видеть худшее. Но под ним – дрожь абсолютной беззащитности.       – Я предлагаю безопасность, Аврора, – сказал Дамблдор твердо, глядя прямо в ее разные глаза. – И шанс. Шанс написать свою собственную историю, не оглядываясь на тень прошлого. Я предлагаю тебе место в Хогвартсе.       Тишина повисла густая, как пыль в комнате. Аврора замерла. Казалось, даже ее дыхание остановилось. Потом ее тонкие плечи слегка дрогнули, но не от слез. От напряжения.       – Хогвартс? – Она произнесла слово как заклинание, полное недоверия и... чего-то еще. Тоски? – Вы шутите. Или проверяете меня? Школа волшебства? У меня... – Она отвела взгляд, ее пальцы вцепились в край простыни. Голос потерял резкость, стал тише, уязвимее. – У меня нет денег, профессор. Нет ничего. Даже на учебники. На палочку. На... на еду. Старики Воландеры... они учили меня, как могли. Базовая магия, травология, немного зельеварения. Но они были бедны. Очень. Все, что у них было, ушло на то, чтобы... спрятать меня. Теперь и этого нет. – Она махнула рукой вокруг, указывая на разруху. – Вот мое наследство. Пыль и страх.       Дамблдор наблюдал за ней. За этой смесью дерзости и отчаяния, ума и полной беспомощности. Он видел, как ее худенькая рука непроизвольно тянется к горлу, где, возможно, когда-то висел амулет или просто было привычно искать защиты. Он видел тень Геллерта в ее чертах, в огне одного глаза, но видел и совершенно чужую, израненную душу, загнанную в угол.       – Деньги, – произнес он спокойно, – не должны быть препятствием для получения образования, особенно в твоем... уникальном положении. Что касается твоих нужд... – Он сделал паузу, выбирая слова. – Твой дед, Геллерт Гриндевальд, несмотря на все свои... заблуждения, обладал известной дальновидностью. И, как это ни парадоксально, определенным чувством семейственности. Перед своим... заключением, он позаботился о состоянии своих потенциальных наследников.       Аврора резко подняла голову. Оба ее глаза – ледяной голубой и темный омут – широко раскрылись. В них вспыхнуло недоверие, смешанное с диким, почти животным интересом.       – Что? – прошептала она. – Какое состояние? Он же... его свергли. Все конфисковали...       – Не все, дитя мое, – покачал головой Дамблдор. Тень грусти мелькнула в его голубых глазах. – Геллерт был слишком умен, чтобы хранить все яйца в одной корзине. И слишком горд, чтобы допустить, чтобы его кровь бедствовала. В банке Гринготтс, под строжайшим заклятием секретности и проверкой крови, существует ячейка. Предназначенная для прямых потомков Гриндевальдов. Доступ к ней открывается только по достижении совершеннолетия... или в случае доказанной крайней нужды, под наблюдением доверенного лица, указанного самим Геллертом. – Он замолчал, глядя на нее. – Я являюсь одним из таких лиц.       Аврора вскочила с кровати. Она казалась еще меньше, дрожащей от внезапно обрушившейся новости.       – Вы... вы шутите? – повторила она, но теперь в голосе была не злоба, а дрожь надежды, слишком страшной, чтобы в нее поверить. – Деньги? Наследство? От... от него?       – Да, – подтвердил Дамблдор. – Довольно значительное, насколько мне известно. Его хватит не только на учебники и палочку, Аврора. Его хватит на новую жизнь. На безопасность. На то, чтобы ты могла учиться в Хогвартсе, не думая о хлебе насущном. Это твое право по крови. И, возможно... – он добавил тише, – единственная практичная помощь, которую он мог предложить.       Аврора стояла, словно парализованная. Ее разноглазый взгляд метался по лицу Дамблдора, ища подвох, ложь. Она сжала кулаки, костяшки пальцев побелели.       – Право по крови... – прошептала она. Горечь исказила ее черты. – Крови тирана. Крови, от которой меня прятали как чумную. И теперь я должна принять его золото? Покупать свою безопасность на эти деньги?       "Сила не выбирает, Альбус! Она дается! И только слабые отворачиваются от дара из-за страха или глупой морали!"       Геллерт говорил о Даре Смерти, но интонация... эта презрительная интонация по отношению к "слабости" отказываться... Она звучала в голосе этой девочки. Дамблдору стало холодно.       – Это не подарок от него, Аврора, – сказал он строго, прерывая поток ее мыслей и собственных призраков. – Это ресурс. Инструмент. Ты можешь использовать его, чтобы построить что-то свое. Или можешь отказаться и остаться здесь, в этих руинах, с тенью страха за спиной. Выбор за тобой. Но время выбирать есть недолго.       Аврора вздрогнула, ее взгляд метнулся к темному проему двери, в глубь разрушенного дома. Страх, настоящий, животный страх, на миг затмил гнев и скепсис.       – Я... – она начала, но замолчала. Ее рука снова потянулась к горлу, к невидимому амулету. Пальцы сжали пустоту. И вдруг ее левый глаз – темный, как омут – будто на мгновение меркнул, поглощая свет из комнаты. Не физически, а ощущением. Как будто в его глубине шевельнулась абсолютная, неестественная тьма. Быстро, как миг, но Дамблдор это заметил. Его опытный взгляд мгновенно зафиксировал аномалию. Это было не просто отсутствие света. Это было... поглощение.       Аврора резко опустила руку, словно обожглась. Она отвела взгляд, ее дыхание участилось. Казалось, она сама испугалась этого мгновенного проявления... чего?       – Я поеду, – выдохнула она тихо, но твердо. – В Хогвартс. – Она подняла голову, и теперь в ее разных глазах горел не страх, а решимость, острая, как лезвие. – Но не из-за денег. И не из-за безопасности. Я поеду, потому что мне нужны ответы. От кого меня прятали? И что... – ее голос дрогнул, – что это во мне? – Она бессознательно коснулась пальцами своего левого виска, рядом с темным глазом.       Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Наэлектризованной. Дамблдор смотрел на эту хрупкую девочку с белыми, как смерть, волосами и глазами, один из которых только что показал ему нечто... чуждое. Внучка Гриндевальда. Не просто наследница имени и состояния. Наследница чего-то еще. Что-то темное и неведомое дремало в ее крови, в глубине того черного глаза, и начало пробуждаться. И Альбус Дамблдор, столкнувшийся с тысячами тайн, понял, что самая опасная и непостижимая из них стояла прямо перед ним, в облике пятнадцатилетней девочки, принявшей его предложение не ради спасения, а ради охоты на правду. Охоты, которая могла поглотить их всех.

***

      Косой переулок. Он пахнет пылью, древним деревом, жареными лягушачьими лапками из какого-то заведения с кривой вывеской и… свободой. Свободой, которая пока что давит плечи. Рядом – Дамблдор. Его фиолетовые ризы кажутся здесь слишком яркими, слишком непривычными. Он – маяк в этом суматошном потоке мантий, шляп и кричащих сов. Я – белая ворона. Буквально. Каждый второй оборачивается. Шепчутся. «Гриндевальд?.. Правда?.. Смотри, волосы… Глаза…» Мой левый, темный, будто впитывает эти шепоты, а правый, ледяной, сканирует округу на предмет угроз. Старики Воландеры научили смотреть в оба. Всегда.       Первым делом – Флорыш и Блоттс. Запах старых книг – как бальзам. Но Дамблдор, кажется, знает весь ассортимент наизусть. Он выбирал учебники для четвертого курса с такой сосредоточенностью, будто готовился к дуэли. «Трансфигурация на Продвинутом Уровне», «Сложные Заклинания и Контрчары», «Тайны Наисильнейших Зелий»… Горы книг. Я касалась корешка «Темных Сил: Пособие по Самозащите». Он холодный. Очень. Дамблдор мягко отвел мою руку: «Позже, Аврора. Сначала основы. Надежные основы». В его глазах – не упрек, а предостережение. Как будто он знает, какой огонь может разжечь одна искра в моих руках.       Потом был Мэдэм Малкин. Робы. Стандартные, черные. Ткань грубовата, но новая. Это странное чувство – облачиться во что-то чистое, целое, свое. Мадам Малкин щебетала о фасонах. Я молчала. Мода – роскошь для тех, кто не прячется.       И вот он. Олливандер: Мастера изготовители волшебных палочек с 382 года до н.э. Вывеска потертая. Запах внутри – древесный, пыльный, живой. Старик Олливандер. Его глаза, огромные и бледные, как луны, уставились на меня с такой пронзительностью, что я чуть не шагнула назад. Казалось, он видит не меня, а тень за моей спиной. Тень с белыми волосами и безумными идеями.       – О-о-о… – прошелестел он, его голос напоминал шелест сухих листьев. – Интересно… Очень интересно. Не каждый день… Гриндевальд, да? Кровь… Да, кровь всегда говорит. Подойди, дитя. Какая рука?       – Правая, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Его взгляд скользнул по моим разным глазам, задержался на левом, темном. Будто пытался заглянуть в бездну.       Он засуетился. Легкие, как перышки, коробочки летели с полок. Первая палочка – кипарис, сердечная жила василиска. Мерзкая, холодная штука. Я едва коснулась ее, как ваза на столе треснула пополам. Олливандер выхватил ее у меня, как раскаленный уголь.       – Нет, нет, определенно нет! Недостаточно… чистоты для василиска. Или слишком много… другого.       Вторая – черное дерево, волос вейлы. Искры полетели фейерверком, подожгли занавеску. Олливандер потушил ее взмахом своей палочки, не отрывая от меня глаз.       – Мощно… Очень мощный отклик… Но неконтролируемый. Хаотичный. Как буря. Не ваша буря, дитя.       Третья, четвертая, пятая… Комната напоминала поле боя. Запахло горелым деревом. Я чувствовала, как Дамблдор наблюдает за моей спиной, его присутствие было спокойным, но напряженным. Олливандер, казалось, только радовался разрухе. Его глаза горели азартом.       – Трудный случай… Очень трудный. Сила… огромная, необузданная… но направленность? Цель? – Он скользнул ко мне, его пальцы дрожали от возбуждения. – Попробуем… вот эту. Необычное сочетание. Дуб. Сердечная жила единорога. Десять с половиной дюймов. Упругая.       Я взяла палочку. И… мир замер. Ни взрывов, ни искр. Только тепло. Теплый, золотистый поток, который поднялся от кончиков пальцев по руке, наполнил грудь. На кончике палочки вспыхнуло мягкое, устойчивое сияние, как маленькое солнышко. Оно освещало пылинки в воздухе, делая их танцующими звездочками. Во мне что-то щелкнуло. Как будто замок открылся. Я почувствовала палочку. Она была… твердой. Надежной. Честной. Как дуб. И в то же время в ней была чистота, спокойная сила единорога.       – Интересно… – прошептал Олливандер, его бледные глаза широко раскрылись. – Очень интересно. Дуб – символ силы, стойкости, нерушимой правды. Единорог… чистота сердца. Непоколебимая верность своим принципам. Не самая очевидная пара для… – он запнулся, – для вашей крови, мисс Гриндевальд. Но палочка не лжет. Она выбрала вас. Или вы – ее. Вы нашли якорь, дитя. Держитесь за него.       Я сжала гладкое дерево. Якорь. После всех лет колдовства без палочки – ага, старики учили меня фокусировать волю без инструмента, это было мучительно сложно, как пытаться высечь огонь голыми руками – иметь этот кусок дерева в руке было… облегчением. И властью. Настоящей, контролируемой. Я посмотрела на Дамблдора. В его глазах светилось понимание и… одобрение?

***

      Хогвартс без студентов – призрачное место. Тени длиннее, эхо громче. Моя временная обитель – маленькая комнатка где-то на верхних этажах башни Гриффиндора. Дамблдор сказал: «Поближе к небу и подальше от любопытных глаз». Комната простая: кровать с толстым покрывалом, стол, заваленный книгами, стул, окно, в которое смотрит огромная луна. На стене – старый гобелен с выцветшим грифоном. Тикают какие-то часы. Безликая, но безопасная.       И началось. Догоняйка за четвертый курс. Безумие. Дамблдор не шутил, предоставив доступ к лучшим.       Профессор МакГонагалл: Сухая, точная, как шотландский клинок. Никаких скидок на «трудное прошлое». Каждое движение, каждое произношение – под микроскопом. Ее уроки – это адский мысленный кроссфит. Но когда кусок свинца наконец дрогнул и превратился в нечто отдаленно напоминающее стеклянный шар, в уголке ее губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. «Приемлемо, мисс Гриндевальд. Теперь усложним».       Профессор Флитвик: Маленький человечек с энтузиазмом гиганта. Его визгливое «Браво!» раздавалось каждый раз, когда у меня получалось заставить перо парить дольше пяти секунд. Он верил в силу позитивного подкрепления. И в бесконечные повторения. Моя палочка (дуб и единорог!) пела в его классе, послушная и точная. Защитные чары давались легче всего – видимо, сказывались годы жизни в ожидании удара в спину.       Профессор Стебель: Добрая, но ужасно рассеянная. Вечно путала мандрагор с бородавчатым лютиком. Мои знания, почерпнутые у Воландеров (они выращивали лечебные травы для продажи), ее поражали. «Боже мой, дитя, да вы настоящий знаток!» Но доверия к «девочке Гриндевальд» в ее теплицах не было. Растения чуют страх. Или темное наследие. Особенно Вредные.       Профессор Снегг: Его появление в дверях моей комнаты с флаконом какого-то дымящегося фиолетового гадости – отдельный кошмар. Он не учил. Он испытывал. Его черные глаза буравили меня, ища слабину, ошибку, признак «темных наклонностей». Каждое замечание было отравленной иглой. «Гриндевальд… Ожидаемо. Тонкость нарезки корня мандрагоры требует ума, а не грубой силы. Хотя что я говорю? Сила – ваше фамильное достояние». Но… его зелья работали. Когда у меня получалось сварить Истину не хуже его образца (после трех ночей без сна над книгой), он фыркал, но ставил «Принято». Это было похоже на победу в битве.       Дамблдор: Самые странные уроки. Мы не кричали заклинания. Мы говорили. О природе страха. О притяжении силы. О выборе. Он показывал мне иллюзии, заставлял их разгадывать. Иногда его голубые глаза становились пронзительными, и он задавал вопросы в лоб: «Почему вы боитесь своего левого глаза, Аврора?» Или: «Что вы почувствовали, когда взяли свою палочку? Облегчение? Или… искушение?». Он копался в моей голове аккуратнее Снегга в котле. И был страшно опасен своей добротой.       Недели слились в бесконечный поток книг, зелий, летающих перьев и изнуряющих тренировок. Я спала урывками, ела, когда приносили. Гриффиндорская башня гудела от моей магии. Я догнала. Чуть не сломав себя, но догнала. МакГонагалл кивнула: «Вы способная ученица, мисс Гриндевальд». Флитвик захлопал. Даже Снегг буркнул что-то неразборчивое, что могло сойти за комплимент. Дамблдор улыбнулся своей мудрой, загадочной улыбкой: «Вы превзошли ожидания, Аврора. Теперь вы – студентка четвертого курса Хогвартса».       Я должна была чувствовать триумф. Облегчение. Но, стоя в своей маленькой, временной комнате, глядя на горы конспектов и сверкающую дубовую палочку на столе, я чувствовала только пустоту и жуткую усталость. Голова гудела от перенапряжения. Луна за окном казалась слишком яркой, слишком холодной.       Я повалилась на кровать. Мягкий матрас, прохладная подушка… Блаженство небытия. Я закрыла глаза, пытаясь прогнать образы зелий, рун и оценивающих взглядов профессоров.       И тогда это случилось.       Боль. Острая, как нож, вонзившийся прямо в висок. За левым глазом. Там, где тьма. Я вскрикнула, схватившись за голову. Мир поплыл, закружился. И сквозь боль, сквозь гул в ушах, прорвался ГОЛОС.       Глухой. Стальной. Пронизывающий до костей. Знакомый по кошмарам. Тот самый, что начал преследовать меня сразу после смерти Воландеров.       – Аврора… – Он звучал не в ушах. Он звучал внутри черепа. – Моя кровь… Моя плоть…       Я зажмурилась, пытаясь вытолкнуть его. Но он был сильнее. Как холодная стальная рука, сжимающая мозг.       – Ты идешь по тонкому льду, девочка… Хогвартс… Дамблдор… – В имени «Дамблдор» прозвучала такая ядовитая ненависть, что мне стало физически плохо. – Он – паук, плетущий сети лжи. Он использует тебя. Как использовал меня…       – Отстань! – прошептала я, стискивая зубы. Слезы боли выступили на глазах.       – Ты сильна. Я чувствую это… Сила в твоей крови… В твоем Глазу. Но ты слепа! – Голос усилился, превратившись в ледяной шквал. – Остерегайся их всех! Доверяй только Силе! Только тому, что в тебе! Береги себя… Ты – последняя… Последняя надежда… Наследие…       Боль достигла пика. Я сжалась в комок, сдерживая крик. В глазах помутнело.       – …береги… себя… моя… кровь…       И… отпустило. Как будто иглу выдернули. Боль отступила, оставив пульсирующую пустоту и звон в ушах. Голос исчез. Комната снова была тихой. Только мое прерывистое дыхание и бешеный стук сердца нарушали тишину.       Я лежала, дрожа всем телом, прижав ладони к лицу.       Страх.Холодный, липкий, знакомый страх. Он был здесь. Он. Гриндевальд. Мой дед. Его голос. Его предупреждения. Его безумные намеки на «наследие» и «Глаз». Это не галлюцинация. Не последствие переутомления. Это было реально. Связь. Проклятие крови. Начинавшееся с его именем на моих губах и смертью тех, кто меня защищал.       Он следит. Чувствует. И он считает меня своей «последней надеждой».       Я медленно опустила руки. Мой темный левый глаз, казалось, глубже обычного в отблеске лунного света. В нем мерцало что-то чужое. Опасное. Я посмотрела на свою дубовую палочку, лежащую на столе. Якорь. Честность. Чистота.       Но как им держаться, когда внутри тебя говорит голос самого мрака? Когда «наследие» – не просто деньги в Гринготтсе, а что-то… живое… и жаждущее?       Я обхватила колени руками, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Завтра – 1 сентября. Начало учебы. Начало моей «новой жизни».       Но голос в темноте только что напомнил мне: для Гриндевальдов новой жизни не бывает. Есть только вечная тень прошлого. И я теперь знаю – она не просто за мной следует. Она живет во мне. И она только что заговорила.