Три правила.

      Воздух в замке после инцидента в Большом зале стал для Авроры Гриндевальд густым и вязким, как испорченное зелье. Каждый взгляд, брошенный в её сторону из-под тёмно-зелёных мантий, был отточенным лезвием. Шёпот следовал за ней по пятам, цепляясь за пятки, словно призрачная паутина. Она стала изгоем среди изгоев, предателем в глазах своего же дома. Даже призраки Слизерина, обычно равнодушные, казалось, провожали её молчаливым, неодобрительным взглядом, проходя сквозь стены.       Единственным, кто не смотрел на неё вовсе, был Драко Малфой. Он практиковал идеальное, ледяное игнорирование. Его взгляд скользил по ней на уроках, как по пустому месту, а его язвительные комментарии, которые она уже успела привыкнуть ловить на лету, теперь предназначались исключительно для Поттера и его свиты. Это молчание было громче любого крика и тяжелее любого открытого противостояния. Оно оставляло на душе синяки, невидимые, но болезненные.       Именно в этой гнетущей атмосфере состоялось первое занятие по Защите от тёмных искусств с новым профессором — Аластором «Грозным глазом» Грюмом.       Кабинет был преображён до неузнаваемости. Пахло пылью, дешёвым табаком и чем-то диким, звериным, словно сюда натаскали веток и земли из Запретного леса. Занавески были плотно задёрнуты, погружая комнату в полумрак, который разрывали лишь несколько факелов, чьи языки пламени отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. Стены вместо обычных учебных диаграмм украшали странные, пугающие приборы: один тихо пощёлкивал, словно считая секунды до взрыва, другой издавал тонкий, назойливый звон, третий — медленно вращался, испуская бледное, фосфоресцирующее свечение. И в центре этого сюрреалистичного действа, откинувшись на стуле и опираясь на свою узловатую палку, сидел он сам.       Грюм был ещё более жутким вблизи. Шрамы на его лице казались глубже при таком свете, бороздя кожу каньонами былых битв. Его магический глаз бешено вращался в орбите, независимо от настоящего, который был пристально устремлён на входящих студентов, оценивая, сканируя, ища слабину.       —Садитесь, садитесь, не топчитесь у порога, как стадо испуганных овец, — прорычал он хриплым, надтреснутым голосом, больше подходящим старому, видавшему виды солдату, чем профессору магических наук.       Когда все расселись, затаив дыхание, он тяжко поднялся, его протезная нога глухо стукнула о каменный пол, отдаваясь эхом в настороженной тишине.       — Защита от тёмных искусств, — начал он, обводя класс своим безумным, несинхронным взглядом, — это не про заучивание теорий из пыльных фолиантов. Это про выживание. Выживание в мире, где тварь может прыгнуть на вас из-за любого угла. Где одно неверное заклинание, одна доля секунды промедления могут стоить вам жизни. Или того, что дороже жизни — рассудка.       Он прихрамывая прошёлся перед рядами парт, его тень, искажённая и огромная, металась по стенам.       — Многие из вас слышали сказки у камина. О вампирах, оборачивающихся в туман. О вервольфах, чья шерсть не поддается чарам. О призраках, высасывающих душу... Большинство — чушь собачья, раздутая чтобы пугать первокурсников. — Он резко остановился и ткнул пальцем с обломанным ногтем в сторону Поттера. Его магический глаз выцепил Невилла Лонгботтома, который съёжился. — Но кое-что — правда. Сущая, неприкрытая, ужасающая правда. И ваша задача — знать разницу. Сегодня мы начнём с самого тёмного, что есть в нашем ремесле. С того, что Министерство Магии в своей бесконечной мудрости окрестило «Непростительным».       Он выдержал паузу, давая словам просочиться в сознание студентов, вселить леденящий ужас.       — Непростительных заклинаний всего три. Применение любого из них на другом волшебнике гарантирует вам пожизненный и бесплатный билет в Азкабан. Но знать их — полезно. Ибо как можно защититься от врага, которого не знаешь в лицо? Как можно распознать опасность, если не ведаешь её истинной сути? Сегодня вы увидите их. Запомните. Прочувствуйте. Пусть этот страх станет вашим щитом.       Он подошёл к старому, покрытому царапинами шкафу и отворил дверцу. Внутри, на жухлой подстилке, сидела огромная, упитанная паучиха Арагогова потомка, её восемь глаз тускло блестели в полумраке, а брюшко лоснилось от сытости. Невилл тихо ахнул от ужаса, отодвинувшись на стуле.       — Для наглядной демонстрации мне понадобится помощник, — голос Грюма прозвучал почти что игриво, что было пугающе неестественно. Его безумный глаз остановился на Гарри. — Поттер! Выходите к столу! Время показать, что крови Гриффиндора в ваших жилах больше, чем воды.       Гарри, бледный, но сжав кулаки, неуверенно поднялся и вышел к учительскому столу. Грюм отпустил паука на пол, и тот засеменил по камню, вызывая вздохи отвращения и страха у студентов.       — Первое, и пожалуй, самое коварное, — хрипло произнёс Грюм, наводя палочку на паука. — Заклинание Полного Подчинения. Империус!       Из кончика его палочки вырвался поток бледно-голубого, почти молочного света. Он ударил паучиху, и та замерла, застыв в неестественной, скрюченной позе. Затем, по мановению палочки Грюма, она вдруг подпрыгнула, сделала несколько глупых, забавных танцевальных па, забавно подрагивая лапками, и закружилась на месте, словно пытаясь поймать собственный хвост. Кто-то из студентов нервно захихикал, но смешок тут же замер в гнетущей атмосфере.       — Полный контроль над разумом и телом, — пояснил Грюм, не сводя глаз с кувыркающегося паука. — Вы можете заставить жертву сделать что угодно. Совершить самое гнусное предательство. Убить лучшего друга. Выставить себя на посмешище. Украсть. Предать. И она будет делать это с улыбкой, с чувством глубочайшего удовольствия, потому что это самая желанная команда в её жизни. Это не физическое насилие. Это изнасилование воли. И с ним сложнее всего бороться.       Он отменил заклинание, и паук, дезориентированный, забился на месте, беспомощно перебирая лапками.       — Второе. Заклинание, не оставляющее сомнений в намерениях того, кто его применяет. Круциатус!       На этот раз луч был ярко-алым, кровавым. Он ударил в паучиху, и та мгновенно сжалась в тугой, болезненный комок, её лапки дёргались и скребли по камню в безмолвной, отчаянной агонии. Она издавала тонкий, пронзительный, неестественный писк, звук чистой, беспримесной боли, от которого кровь стыла в жилах и по спине бежали мурашки. В классе воцарилась мёртвая, давящая тишина. Лицо Невилла Лонгботтома было цвета пепла, и он, казалось, вот-вот потеряет сознание.       — Заклинание пытки, — безразличным, почти скучающим тоном констатировал Грюм. — Боль. Чистая, абсолютная, всепоглощающая боль. Никаких внешних повреждений. Никаких шрамов. Только боль, пока разум жертвы не треснет, как орех, не сойдёт с ума или не умрёт от болевого шока. И для этого не нужна огромная сила. Нужна лишь... решимость. Желание причинять страдания.       Он снова освободил паука, который теперь едва шевелился, лишь судорожно вздрагивая.       — И наконец, третье. Венец тёмного искусства. То, что не оставляет никаких шансов. То, против чего нет защиты. Нет противоядия. Нет убежища. Только мгновенная и бесповоротная смерть. Авада...       Он начал произносить заклинание, и воздух в классе стал тяжёлым, ледяным, словно его выкачали из склепа. Факелы померкли, их пламя съёжилось и стало синим. Студенты инстинктивно отпрянули, почувствовав, как мороз пробегает по коже. Само пространство, казалось, сжалось в ожидании финального аккорда.       — Кедавра!       Слово вырвалось не из его уст. Оно прозвучало тихо, чётко, холодно и леденяще душу из другого конца класса. Оно повисло в морозном воздухе, отозвавшись эхом в самых тёмных уголках сознания.       Все головы повернулись на звук. Аврора сидела прямо, её лицо было маской из бледного мрамора, но абсолютно спокойным. Она не смотрела на паука. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство, сквозь стены, сквозь время, в бездну, которую она носила внутри себя с самого рождения.       В классе повисла шоковая, оглушительная тишина. Даже Грюм был на секунду ошеломлён. Он замер с полуоткрытым ртом, его магический глаз остановил своё безумное вращение и уставился на девушку с немым, шокированным вопросом. Его настоящий глаз сузился.       Зелёная молния, яркая, как ядовитая зелень, ослепительная и беззвучная, вырвалась из его палочки и ударила паучиху. Та беззвучно перевернулась на спину, её лапки слабо подрагивали и застывали навеки. Никакой крови. Никаких ран. Никакой борьбы. Просто... жизнь ушла. Окончательно и бесповоротно. Исчезла искра, угас свет в глазах-бусинках. Осталась лишь пустая оболочка.       Тишину разорвал тихий, сдавленный, душераздирающий всхлип Невилла. Парень плакал, не в силах сдержаться.       Грюм медленно, очень медленно перевёл взгляд с мёртвого паука на Аврору. Его лицо было непроницаемо, но в его позе читалось напряжённое внимание.       — Верно, — наконец прохрипел он. Его голос звучал странно — с смесью леденящего уважения и животной настороженности. — Авада Кедавра. Убийственное проклятие. И... откуда вам известно, как оно звучит, мисс Гриндевальд? Откуда вам известно его истинное, полное звучание, которое не пишут в учебниках?       Все глаза впились в неё. Гарри с ужасом и жгучим любопытством, Гермиона с открытым осуждением и страхом, Драко — с непроницаемым, но пристальным, пожирающим интересом, за которым скрывался шок.       Аврора медленно, будто через силу, подняла на него глаза. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок, а в голове голос яростно кричал, смеясь и рыча одновременно: «Скажи ему! Скажи этому убогому калеке, что твоя кровь знает это заклинание лучше, чем он своё имя! Что твой дед оттачивал его на живых людях, а ты слышала его шёпот в колыбели! Скажи и посмотри, как они все отшатнутся от тебя в ужасе!»       Она сделала глубокий вдох, ощущая, как лёгкие обжигает холодный воздух.       — Из книг, профессор, — солгала она ледяным, бесстрастным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул. — «Тёмные силы: пособие для юных исследователей» Горация Слизнорта. Глава двенадцатая, страница четыреста семьдесят третья. Там приведена полная интонационная схема. Для... ознакомительных целей.       Грюм несколько секунд молча смотрел на неё, его настоящий глаз прищурен, а магический — буравил её насквозь, пытаясь прочесть тайные мысли, разглядеть тень лжи.       — Похвальная эрудиция, — наконец произнёс он, и в его хриплом тоне сквозила лёгкая, опасная насмешка. — Но некоторые книги, мисс Гриндевальд, лучше не цитировать вслух. Особенно с такой... безупречной артикуляцией. Пять очков Слизерину... за академическую смелость.       Урок закончился в гробовой тишине. Студенты выходили ошеломлёнными, перешёптываясь и бросая на Аврору испуганные, косые взгляды. Она собирала свои вещи, чувствуя на себе тяжёлую тяжесть всеобщего внимания, когда к её парте подошёл Драко. Он не смотрел на неё, делая вид, что поправляет ремень на своём рюкзаке.       — «Пособие для юных исследователей»? — тихо прошипел он так, чтобы слышала только она. — У Слизнорта в двенадцатой главе рецепты омолаживающих зелий. Хорошая попытка, Гриндевальд. Очень убедительно.       И он вышел, не дожидаясь ответа, оставив её с новым витком тревоги.       Вернувшись в подземелья Слизерина, она не пошла в общую гостиную. Она свернула в один из самых дальних, редко используемых коридоров, где единственным освещением был одинокий, умирающий факел, и где сырость сочилась из стен, оставляя тёмные подтёки. Здесь, в нише за потрёпанным гобеленом с изображением морского змея, она нашла глухую, слепую каменную арку. Убежище.       Прислонившись лбом к холодному камню, она закрыла глаза. В ушах ещё стоял тот тонкий, предсмертный писк паука и леденящее душу шипение зелёного света. И его голос: «Откуда вам известно?..»       «Они боятся, — прошептал знакомый, ядовитый голос в её сознании. — Как и должны. Ты показала им клык. Жалкий, неотточенный, но клык. Они почуяли в тебе запах крови. Его крови.»       «Заткнись, — беззвучно прошептала она. — Это не его кровь. Это моя.»       «Разве? — голос засмеялся, холодно и мелодично. — А чьи же ещё? Твоя мать была слаба. Сбежала. Спряталась. Отреклась. Она пыталась выжечь его из себя, из тебя. Но кровь не водушка. Она горит. Она требует выхода. Ты чувствовала это сегодня? Власть? Страх, который ты вселила в них одним лишь словом? Это слаще, чем любая похвала, любая любовь...»       «Я не хочу этой власти!» — мысленно выкрикнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.       «Лжешь, — мгновенно парировал голос. — Ты хочешь. Ты всегда хотела. Ты просто боишься цены. Боишься одиночества. Смотри на них — на этих мальчишек и девчонок. Они играют в войну, в ненависть. Они не знают, что такое истинная Тьма. А ты знаешь. Она в твоих снах. В твоей крови. Она твоё наследство. И ты пытаешься заигрывать с тем мальчишкой, Малфоем? Он — дитя. Его ненависть — это вспышка петарды. Твоя... твоя может спалить весь этот замок дотла.»       Образ Драко всплыл перед её глазами — его серые, насмешливые глаза, его надменная улыбка, то странное, затянувшееся мгновение в коридоре. Что-то дрогнуло внутри, слабое и тёплое, вопреки ледяному напору голоса.       «Ах, вот оно что, — голос стал сладким, как яд. — Тебя тянет к нему? К этому бледному, злобному щенку? Думаешь, он поймёт? Что вы родственные души? Он использует тебя. Он сын Люциуса Малфоя. Его учат находить слабость и нажимать. И твоя слабость — это жажда принятия. Признания. Ты готова расплатиться за это своим наследием? Своей силой?»       «Оставь меня в покое...» — её мысленный шёпот был полон отчаяния.       «Я всегда с тобой, дитя моё, — прошептал голос, становясь почти ласковым, отчего становилось только страшнее. — Я — единственный, кто никогда тебя не предаст. Я — твоя кровь. Твоя память. Твоя...»       Внезапно связь, всегда бывшая односторонней, дрогнула. В её сознании, обычно заполненном лишь этим навязчивым, чужеродным голосом, возникла щель. Сквозь неё хлынуло нечто иное — не звук, а ощущение. Холод. Бездонный, космический холод и тишина, такая полная, что в ней можно было сойти с ума. И в центре этой тишины — осознание. Огромное, одинокое, древнее сознание, прикованное ко Тьме, но не принадлежащее ей полностью. И в этом сознании — образ. Её образ. Увиденный со стороны, отражённый в чужом, нечеловеческом восприятии. Маленькая, хрупкая точка света, затерянная в лабиринте камня и страха, но с ядром из чистой, нерастраченной силы.       Это длилось всего мгновение. Щель захлопнулась. Голос в её голове взревел от ярости и... страха? «Кто?! Кто посмел?!»       Аврора отшатнулась от стены, едва не падая, сердце колотилось, как птица в клетке. Это было не её. Это было... другое. Что-то старое. Что-то, что наблюдало.       «Запри свои мысли! — завопил голос, теряя всякое подобие спокойствия. — Никто не должен вторгаться! Это наша тайна! Только наша!»       Она глубоко дышала, опираясь о стену. Это было не воображение. Это была ментальная связь. Но не та, что была с этим голосом-паразитом. Другая. Слабая, едва уловимая, как паутинка... и бесконечно более древняя.       «Фрэнделл?.. — неуверенно, мысленно позвала она, вспоминая странное существо из Запретного леса, с которым у неё был мимолётный, полный непонимания контакт. — Это... ты?»       Ответа не последовало. Лишь эхо собственного страха и яростный гул в голове, где голос её «деда» пытался снова возвести привычные барьеры.       Но щель была пробита. И она знала — что-то изменилось навсегда.

***

      Вечернее задержание у Снейпа прошло в мучительном, гнетущем молчании. Они чистили жабьи желудки, стоя у разных бочек, погружённые в тяжёлые, невесёлые размышления. Снейп, вернувшись и увидев, что работа сделана, отпустил их одним лишь выразительным кивком, даже не удостоив взглядом.       Они вышли в пустой, освещённый факелами коридор. Тишина между ними была напряжённой, густой, как болотный туман. Аврора уже хотела развернуться и уйти, когда его голос, хриплый от долгого молчания, остановил её.       — Зачем ты это сделала?       Она обернулась. Драко стоял, прислонившись к холодной, сырой стене, его руки были засунуты в карманы, а лицо освещалось прыгающими тенями от огня, то скрывая, то проявляя его черты.       — Сделала что? — спросила она устало, чувствуя, как голова раскалывается от напряжения прошедшего дня.       — Всё. Сначала — этот идиотский спектакль с Поттером. Теперь — это. Произнесла это. Ты что, специально стараешься, чтобы тебя все боялись? Чтобы оправдать своё... наследие?       — А разве нет? — в её голосе прозвучала горькая, уставшая ирония. — Разве не этого ты хотел? Чтобы я, наконец, перестала притворяться и показала свои истинные цвета? Ну вот. Бойся. Трепещи. Беги.       Он оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней, его тень накрыла её.       — Я не боюсь тебя, Гриндевальд, — тихо сказал он. — Меня не так просто напугать.       — Тогда чего ты хочешь? — её голос дрогнул, выдав то истощение и ту нервозность, которые она так старалась скрыть. Она была измотана до предела, голая нервами, и его пристальное внимание было последней каплей.       Он замолчал, изучая её. Его взгляд, обычно насмешливый и колючий, теперь был просто внимательным. Он скользнул по её бледному, почти прозрачному лицу, по тёмным, как синяки, кругам под глазами, по губам, сжатым в тонкую, упрямую линию.       — Я хочу понять, — наконец сказал он, и в его голосе не было привычной издевки. — Ты... ты как эта проклятая, трёхмерная шахматная задача, которую нельзя решить. В один день ты встаёшь на защиту Поттера, как какая-то героиня из сказок, которых читают грифиндорским младенцам. В другой — произносишь самое страшное заклинание в мире с видом, будто заказываешь вечерний чай. Кто ты на самом деле, Аврора Гриндевальд?       Он подошёл ещё ближе. Расстояние между ними стало опасным, интимным, нарушающим все правила приличия. Она чувствовала исходящее от него тепло и запах мыла после умывания, смешанный с едва уловимым, дорогим ароматом одеколона и чего-то неуловимого, что было просто им.       — Я та, кого все ненавидят, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его серых глаз, в которых плясали отражения факелов, словно искры на стальной поверхности. — Просто... все находят для этого свои собственные, уникальные причины.       — Я не ненавижу тебя, — неожиданно просто сказал он.       Слова повисли в воздухе между ними, тёплые, тяжёлые и невероятные. В них не было насмешки, не было злобы. Была лишь усталая, сбитая с толку, оголённая искренность, которая была страшнее любой лжи.       Он посмотрел на её губы. Она замерла, сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Голос в её голове завопил что-то яростное, злое, предостерегающее, но он звучал приглушённо, словно из-за толстого стекла. Весь мир сузился до этого коридора, до прыгающих теней, до его глаз, ищущих ответа на её лице.       Он медленно, почти неуверенно поднял руку, и она затаила дыхание, не зная, ждёт ли она пощечины, толчка или чего-то совсем иного, чего она боялась даже допустить в мыслях.       В этот момент из-за поворота послышались громкие, развязные голоса и смех — возвращалась с поздней тренировки команда Когтеврана по квиддичу. Заклинание мгновенно разрушилось.       Драко резко отпрянул, словно его ошпарили, его лицо снова застыло в привычной, надменной маске. Он бросил на неё быстрый, непроницаемый взгляд, полный какого-то невысказанного раздражения, досады и, возможно, стыда.       — Ничего, — пробормотал он себе под нос, уже отворачиваясь и поправляя мантии. — Это ничего не значит.       И он ушёл, его шаги быстро затихли в темноте коридора, оставив её одну в холодном полумраке, с бешено стучащим сердцем, с губами, обожжёнными несостоявшимся прикосновением, и со щеками, пылающими от стыда, гнева и того смутного, запретного трепета, который был опаснее любого тёмного заклинания.       Голос в её голове разразился ледяным, торжествующим смехом. «Видишь? Я же говорил. Слабость. Он увидел её и отступил. Он поиграл с огнём, испугался и убежал. Запомни это. Доверять можно только силе. Только мне...»       Но на этот раз её собственные мысли, тихие и упрямые, звучали громче. А что, если он испугался не моей слабости?.. А чего-то другого?..       Аврора почти бегом преодолела последние метры до портрета Салазара Слизерина, выпалила пароль («Чистокровие!») голосом, в котором ещё дрожали отголоски недавней стычки, и ввалилась в общую гостиную.       Здесь было тихо, уютно и... безопасно. Зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь толщу чёрного озца, мерцал на стенах, подсвечивая резные деревянные панели и уютные кожаные кресла, расставленные вокруг массивного камина, в котором потрескивали дрова. Пар от только что заваренного чая, стоявшего на низком столике, смешивался с запахом старой кожи и сыроватого камня. Двое семикурсников, Блез Забини и какая-то девушка из его компании, тихо переговаривались у окна, бросая на неё короткие, оценивающие взгляды, прежде чем вернуться к своему разговору. Теодор Нотт, уткнувшись в толстый фолиант с потрёпанным переплётом в глубоком кресле у камина, лишь на мгновение поднял на неё глаза, и в его тёмном, внимательном взгляде ей снова почудилось что-то вроде понимания, прежде чем он снова погрузился в чтение.       Она промчалась мимо, не останавливаясь, чувствуя, как на неё смотрят, чувствуя, как её щёки всё ещё горят. Она сбросила с себя мантии, бросила их на спинку самого дальнего, самого тёмного кресла в углу, куда почти не достигал свет от камина, и плюхнулась в него, сжавшись в комок.       Тишина гостиной, обычно действовавшая на неё умиротворяюще, сегодня давила. В ушах стоял гул — отзвук её собственного голоса, произнёсшего это слово, шепот однокурсников, леденящий хрип Грюма, и... его голос. Драко. «Я не ненавижу тебя». И затем — «Это ничего не значит».       Она зажмурилась, пытаясь вытеснить из памяти это дурацкое, предательское ожидание, этот миг, когда он поднял руку, а она... она замерла. Что она надеялась ощутить? Его прикосновение? Жестокую насмешку? Что это могло изменить?       Идиотка, — прошептала она сама себе, кусая губу до боли. Наивная, глупая идиотка. Он играет с тобой. Это новый способ задеть, унизить. Он увидел, что обычные насмешки не работают, и сменил тактику. Он сын Люциуса Малфоя, его с пелёнок учили манипулировать, находить слабые места. И твоё слабое место... оно такое очевидное, такое жалкое.       Она снова почувствовала тошнотворный запах жабьих желудков, ощутила на пальцах липкую, холодную слизь. Эта отвратительная работа была идеальным наказанием. Унизительным, грязным, нудным. И самым ужасным было не это. Самым ужасным было это молчание. Эта вынужденная близость. Эти несколько сантиметров, отделявшие их друг от друга, заряженные невысказанными словами и незавершёнными жестами.       Почему она вообще это сделала? Почему встала тогда за Поттера? Из-за порыва? Из-за того, что увидела в его глазах то самое знакомое чувство загнанного зверя? И что это дало? Поттер и его друзья смотрят на неё теперь с подозрительным недоумением, как на диковинного зверька, который вдруг повёл себя не по правилам. Её же дом отвернулся. А он... он теперь считает, что может позволять себе такие странные, двусмысленные игры.       И этот проклятый урок! Зачем? Зачем она это сказала? Голос в её голове ликовал, подначивал, требовал признания, власти, страха. Но это был не он заставил её произнести эти слова. Это сделала она сама. В какой-то миг ярости, отчаяния, желания шокировать, доказать что-то этому жуткому Грюму, всему этому классу, смотрящему на неё как на экспонат... доказать, что она не боится. Что это слово, этот ужас — часть её, и она не собирается от него открещиваться.       Но теперь, в тишине, наступало холодное, трезвое осознание. Она совершила ошибку. Грубую, детскую, потенциально смертельно опасную ошибку. Она выставила себя напоказ. Навела на себя прожектор. Грюм не дурак. Он не поверил в её наивное объяснение про учебник. Он что-то заподозрил. И теперь за ней, несомненно, будут следить. Дамблдор, Снейп, возможно даже сам Грюм.       «Страх — это хорошо, — шептал голос. — Пусть боятся. Пусть знают, с кем имеют дело.»*       «Заткнись, — беззвучно прошептала она, уткнувшись лицом в прохладную кожу кресла. — Ты привлёк внимание не тех людей.»       «Все люди — «не те», пока не докажут обратного. Дамблдор — старый сентиментальный дурак. Снейп — закомплексованный неудачник, помешанный на мщении. Грюм... а вот Грюма стоит опасаться. В нём есть настоящая Тьма. Старая, как мир. Он мог бы быть полезен... или страшен.»       Мысли путались, накатывая волнами — то паническими, то леденяще-холодными. Образ Драко снова и снова всплывал перед глазами. Его растерянность. Его любопытство. Его внезапная, неловкая попытка заговорить в коридоре у библиотеки. И та досада, с которой он отвернулся.       Он не ожидал, что ты ударишь в ответ. И уж тем более — так, — слова Нотта вспомнились ей теперь с новой силой. Может быть, он был прав? Может, Драко действительно увидел в ней не просто «новую блестящую игрушку», а кого-то, с кем можно было бы... что? Быть на равных? Объединиться против общего врага в лице Поттера и всего гриффиндорского братства?       И её ответом на эту робкую, кривую, ядовитую попытку... было публичное унижение. Она встала на сторону тех, кого он презирает больше всего на свете. Она выбрала сторону слабых, по его меркам. Изгорчила его. И теперь он метался между ненавистью к ней и этим странным, необъяснимым интересом.       А сегодня... сегодня на отработке и после неё она увидела не просто злобного мальчишку. Она увидела кого-то такого же запутавшегося, такого же одинокого в своей злости. Кого-то, кто пытается соответствовать ожиданиям грозного отца, но в чьих глазах иногда проскальзывает совсем иной — умный, наблюдательный, возможно даже испуганный — человек.       И этот взгляд... этот взгляд, который он бросил на её губы...       Аврора с силой тёрла виски, пытаясь вытеснить эти мысли. Они были опаснее любого голоса в голове. Голос можно было ненавидеть, с ним можно было бороться. А это... это тёплое, слабое, предательское чувство где-то под ложечкой... оно было куда страшнее. Оно могло заставить сделать ещё одну глупость. Ещё страшнее.       Она сжала кулаки. Нет. Так нельзя. Она не может позволить себе роскошь сомнений и глупых, девичьих фантазий. Она — Аврора Гриндевальд. Её имя — это и клеймо, и доспехи, и оружие. Она должна быть жёстче. Холоднее. Умнее.       Он хочет играть? Хорошо. Она научится играть лучше. Она будет предугадывать его ходы. Она будет использовать его интерес, его замешательство. Она превратит его любопытство в его же слабость. Больше никаких порывов. Больше никакой защиты тех, кто этого не стоит. Больше никаких публичных сцен.       Она должна быть тенью. Тихой, холодной, непредсказуемой. Пусть все боятся её, но никто не будет знать, что у нее на уме. Ни он, ни голос в её голове, ни даже она сама... по крайней мере, та её часть, что всё ещё была способна краснеть и ждать прикосновения.       Она поднялась с кресла, её лицо было спокойным, почти бесстрастным. Она подошла к камину, к столу с чайником. Забини и его подруга снова замолчали, наблюдая за ней. Она чувствовала их взгляды на своей спине, но не обернулась. Она налила себе чаю в фарфоровую чашку с змеиным гербом. Рука не дрогнула.       Она не стала добавлять сахар или молоко. Она сделала глоток обжигающе-горькой, чёрной жидкости. Вкус был неприятным, терпким, отрезвляющим. Именно таким, каким он и должен был быть.       Она поставила чашку и медленно обернулась, встречая взгляд Забини. Тот быстро отвёл глаза, сделав вид, что что-то говорит девушке. Нотт перелистнул страницу, но его поза выражала напряжённое внимание.       Аврора ничего не сказала. Она прошла через гостиную, поднялась по лестнице в женское крыло, чувствуя, как её сердце постепенно успокаивается, а ум становится холодным и ясным, как лезвие.       Она заперла дверь в свою спальню. Её однокурсницы ещё не вернулись. Комната была пуста и тиха.       Она подошла к своему прикроватному столику, открыла ящик и достала оттуда небольшой, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте — не дневник, а скорее сборник наблюдений, шифров, обрывков мыслей. Она взяла перо.       Рука на мгновение замерла над чистой страницей. Затем она вывела твёрдым, уверенным почерком:       «Правило первое: Никаких импульсов. Каждое действие должно быть просчитано.       Правило второе: Доверять нельзя никому. Особенно тем, кто проявляет интерес.       Правило третье: Сила — не в демонстрации, а в неопределённости. Пусть гадают. Пусть боятся неизвестности.»       Она отложила перо и закрыла блокнот. Глава подходила к концу. Но её собственная история была далека от завершения. И теперь, с холодным чаем горечи на губах и сталью решимости в сердце, она была готова писать её сама. Слово за словом. Шаг за шагом. Не ожидая ничьей помощи и не боясь ничьей ненависти.       Тень улыбки тронула её губы. Ледяной и безжалостной.