Часть 3

      Утром обнаружилось, что Ульяна опять пропала. Клава знала это точно, потому что, пройдясь по квартире и не найдя её, заглянула в спальню хозяйки и увидела то, от чего её до сих пор тошнило. Она вышла в коридор, опустилась на пол и привалилась к косяку двери. Заглянула через плечо внутрь. Ну да, почти то же самое, что творилось сейчас в комнате самой Клавы: горы мусора на полу, распахнутый выпотрошенный шкаф, прогорклый запах. На потолке темнела плесень. У себя Клава её пока не видела, но догадывалась, что скоро эта гадость перекинется на другие комнаты. Она снова оперлась затылком о косяк и закрыла глаза. В голове мелко колебалась водная гладь. Одна неосторожная мысль могла всколыхнуть истерику, поднять Клаву на ноги и потащить искать новую квартиру, срочно мыться, краситься, обстригать отросшие волосы, стирать одежду, наводить порядок, собирать вещи и съезжать хотя бы в хостел, пока не получится найти новое жилье. Можно было написать троюродной сестре, хотя они не общались уже шесть лет, спросить коллег, поспать, наконец, пару ночей в подсобке библиотеки, но у Клавы не было сил. Чтобы хоть что-то из этого сделать, надо было возмутиться или испугаться, а у неё внутри всё сдохло. Она не чувствовала удивления или тревоги, только приевшуюся тошноту. Да, такая у неё новая реальность. Переехать? Привести себя в порядок? Это не стоит усилий. Это ни к чему не приведёт. Она будет так же уставать и разочаровываться, а потом всё это кончится петлёй на шее или шагом из окна.       Она снова была одна, не с кем оказалось делить завтрак и некого развлекать рассказами о прошлой жизни. Клава наложила себе макароны, обнаружила, что микроволновка не работает, и села есть их холодными. Посмотрела в окно и удивилась почти незнакомому виду. Давненько туда не выглядывала. Серо-розовые голые деревья, серо-голубые дома, серо-коричневая каша прелых листьев на тротуарах. Кое-где — плотный обледенелый снег, тоже серый. Людей не было. Солнца тоже.       Вряд ли Ульяна почувствовала бы стыд, если бы Клава сказала ей, что она — последний живой человек, с которым можно поговорить, и без неё становится совсем хреново. Да и Клава не находила в себе сил на ссоры и обвинения. Ей просто хотелось впасть в кому, чтобы не чувствовать, как из-за рёбер постанывает тупая непроходящая боль. Она догадывалась, что в следующий раз увидит Ульяну дней через пять, и её уже не волновало, что Ульяна будет эти пять дней делать. Клаве просто хотелось опереться на кого-то, чтобы самой не упасть. Даже если этот кто-то в ответ обопрется на неё, и им придется балансировать промеж двух беспомощностей.       Неделя тянулась медленно. Понедельник Клава отработала нормально, во вторник путалась в просьбах посетителей, в среду уже бездумно бродила от стеллажа к стеллажу, не разбирая подписей на полках. Слова «фэнтези», «детективы», «сказки» и «ужасы» ничего для неё не значили. Когда одна милая старушка попросила найти книги по школьному списку для её внучки и Клаве пришлось самой читать названия и искать конкретные рассказы Чехова в многотомных сборниках, она осознала, что на следующий день просто запрётся в подсобке и просидит там до закрытия. Когда она не узнала собственную остановку, проехала на автобусе до конечной и водитель попросил её выйти, Клава обнаружила, что вообще не понимает, что делают люди вокруг и чего они от неё хотят. Поэтому в четверг она проверила баланс карты, прикинула, что денег на еду хватит ещё на месяц, отключила телефон и осталась дома. Вечером сходила в магазин с Алиной, которая тоже казалась непривычно помятой, перебрала кучу нестираной одежды, выудила оттуда наименее замызганные вещи и завалилась спать.       В ночь с четверга на пятницу за ковром опять что-то шевелилось, только в нынешний раз это что-то выползло на кровать и обессиленно свалилось прямо на Клаву, да так и пролежало на ней весь сон. Она не видела смысла что-то делать, только переглянулась с оленем, который уже откровенно скалился со стены напротив, и нырнула в непроглядную темноту, а утром нашла на себе свернувшуюся калачиком и грязную, как уличная собака, Ульяну. В животе заскулило тепло, от которого она успела отвыкнуть. Да, Ульяна. Клава о ней почти забыла.       Просыпалась Ульяна плохо. От прикосновения к плечу она запищала мышью, зажмурилась из-за света и попыталась закопаться в одеяло. Клава прижала её к себе, начала механически успокаивать, думая о том, что неплохо было бы привести её в чувство минут за пять-десять, а то после этого затекут руки... Из кровати они выбрались через полчаса. Ульяну пришлось обхватить за талию и практически тащить на себе. На кухне она набросилась на картошку с сосисками и выхлебала за раз почти до дна литруху воды. Клава ковырялась в своей порции и больше разглядывала соседку, чем ела. Руки у Ульяны были совсем страшные, опухшие и почти фиолетовые, лицо стало казаться по-крысиному вытянутым, из глаз почти ушло сознание. Она действительно напоминала голодного уставшего зверька.       — Куда ты уходишь?       Ульяна пожевала ещё, воровато глянула на порцию Клавы, и та протянула свою тарелку.       — В нору. Я копаю нору.       Клава взвесила, насколько безумно это звучит. Посмотрела в окно. Она не очень понимала, какое сейчас время года. Вряд ли уже весна, если весна идёт за зимой. Зима длинная, а ещё недавно, кажется, был ноябрь.       — Куда ведёт нора?       — В землю. В земле тепло.       — Ты скоро уйдешь?       — Скоро. Поем и уползу.       — Зачем?       Ульяна остановилась.       — А зачем нет?       — Зачем оставаться?       — Да.       — Не знаю. Ну, тут еда, кровать и магазин, — на ходу рассуждала Клава. Ей самой это теперь не казалось убедительным. — Тут люди. Алина тут, — внезапно вспомнила она.       — Кто Алина?       — Живёт на первом этаже.       — У них вся семья внизу. Скоро тоже уползёт.       — Что они внизу делают?       Ульяна опять замерла, но ненадолго.       — Спят. Когда нора глубокая, сил ползти наверх нет. Остаёшься внизу.       Клава задумалась об этом. Спину заколол мороз. Забытое, далёкое ощущение. Страх, наверное, за свою жизнь. Там нельзя заснуть. Там можно только умереть от голода. Люди копают норы и умирают от голода под землёй. Они копают норы руками. Как? Под домом должен быть фундамент. Цемент. Трубы, канализация, какие-то нормальные части здорового человеческого мира, что-то стабильное, что-то, что удерживает абсурдную реальность от разложения. Как сквозь это копать? Это же бред.       Она повторила это вслух, где-то на периферии мозга мелькнула мысль, что на «бред» Ульяна может обидеться, но Клава эту мысль отмела. Ульяна не обижается и не злится. Ульяна копает.       — Фундамент никого не останавливает.       А ещё Ульяна не оправдывается и не объясняется.       — Это, наверное, какая-то болезнь.       — А ты хочешь лечиться?       Клава подумала.       — Я ещё не в норе.       — Когда будешь в норе, тоже не захочешь. Никто не пытается вылезти, если сил уже нет.       Она лениво заметила, что у Ульяны наметилось что-то похожее на горб. У человека так позвоночник изгибаться не должен. И глаза не должны быть такими черными. Это неправильно. Это нездорово.       — Еда кончается. Купи. Больше некому.       — Мы ещё увидимся?       — Не знаю. Наверное. Постараюсь. Но тебе не понравится.       — Будет ещё хуже?       Клава огладила губы, чтобы убедиться, что с её лицом ещё ничего не произошло. Что она ещё не похожа на крысу. И она потихоньку начала понимать.       — Подожди, ты это уже это видела?       Ульяна зашмыгала носом.       — У нас есть молоко? Ты не дала молоко. Я знаю, у нас есть молоко.       — Это твоя квартира? Как ты сюда попала? Кто здесь раньше жил?       — Я устала. Мне нужно спать. Мне скоро ползти. Дай мне молоко.       Клава медленно поднялась, бездумно дошла до холодильника. Налила миску молока. На то, как Ульяна будет его хлебать, смотреть не стала. Войдя в комнату, Клава уставилась на ковер. Нора должна была быть там. Только там, больше негде, но смотреть на неё не хотелось. Это было бы подтверждением того, что человек способен в абсурдном порыве саморазрушения ломать стены и грызть бетон. И, главное, того, что законы нормального человеческого мира отходят на второй план и позволяют реальности расходиться по швам, когда в дело вступает помешательство. Клава понимала, что со временем сможет уложить это в голове. Оставалось только решить, насколько ей это небезразлично.       Что меняла новость об этом локальном сумасшествии? У Клавы появилась хорошая работа? Она научилась писать так, чтобы ей хотя бы отвечали редакторы? О ней вспомнила семья? Клава всё ещё сидела на кровати, постельное белье с которой не стирала которую неделю, посреди разрухи и безнадёги. С норами или без.       Она тихо собралась и вышла на улицу. Под её ногами была дорога, на карте лежало достаточно денег, чтобы оплатить поездку в центр и койку в хостеле на какое-то время, но сейчас Клава как никогда отчётливо понимала, что любая дорога приведёт её в нору.       Интереса ради она подошла к затянутому лозой окну первого этажа и всмотрелась. За стеклом виднелась только плотная земля, квартира была перекопана и засыпана да потолка. Ну, чего-то такого она и ожидала.       Дома она полезла в телефон, чтобы включить что-то на фон и не слышать, как Ульяна гремит на кухне. Клаве попался плейлист со старыми советскими колыбельными. Знакомые глубокие голоса на шипящих записях говорили с ней о чём-то очень давно упущенном.       Она скрючилась в позе эмбриона и накрылась одеялом, вспоминая о временах, когда объятия матери закрывали от всего на свете. Тогда она чувствовала себя маленьким органом в большом тёплом теле, центральным органом, вокруг которого вращается весь этот влажный, обволакивающий мягкой пульсацией мир. Под одеялом быстро стало нечем дышать, и это удушье, этот полумрак, который тушил раздражающе яркий мир, были сродни утробе. Где-то за пределами кровати оставался огромный город, который чего-то от Клавы хотел, ждал признаков жизни, отчётов, налогов, разговоров в очереди к кассе, приветливых улыбок на работе, но здесь — здесь, где можно было уткнуться в сгиб собственного локтя, чувствовать запах человеческого тела, трогать кожу, волосы, здесь, где на плечи давило тяжёлое одеяло, здесь, где можно было смяться в комочек, потом в бессознательную точку и вообще отключиться от реальности, Клаве было спокойно, как глубоко под землёй.       Через два дня она выпила снотворное, чтобы не слышать и не видеть, как уползает Ульяна. А с утра, оставшись в пустой квартире, долго смотрела в окно на тянущиеся вдоль горизонта тёмные облака и думала о том, что совсем скоро ждать из норы будет некого. Представляла, каково там, внизу. Темно, тепло и тихо. И мягко, может быть. Главное — когда ты там, тебе ничего уже, наверное, не нужно. Не нужно делать вид, что хочешь выбраться к солнцу. От тебя никто ничего не ждёт, да и тебя нигде не ждут. Клава поёжилась от этой мысли. Что, если действительно не останется ни одного человека, который будет о ней думать? Ни одной причины карабкаться наверх? «Мне будет всё равно, — поняла она и успокоилась. — Потому что когда ты в норе, тебе уже на всё плевать».       На этой неделе Алина впервые не вышла. Во время, когда они обычно виделись, Клава вытащила из двери её квартиры заткнутый в щель листок со списком продуктов. Рано или поздно это должно было произойти. Она не сокрушалась.       Дверь Алининой квартиры оказалась не заперта, и после магазина Клава вошла туда, кое-как приготовила мясо и гарнир и отнесла в гостиную. Там был люк в полу. «Погреб, — поняла Клава, — повезло им, можно сразу в землю». С минуту она постояла рядом, подумывая открыть дверцу и посмотреть на нору, но в конце концов просто оставила тарелки на полу и вышла.       В этот раз Ульяны не было долго. Периодически Клава спускалась к Алине, наполняла миски, но в один день обнаружила, что к ним никто не прикасался. Видимо, Алины больше не было. Клава хотела пройтись по соседям, постучаться и проверить, есть ли в доме кто-то ещё, но оставила эту идею. Чужие норы — не её дело.       Последние дни она спала и смотрела в окно на кухне, поэтому когда в спальне началось какое-то шевеление, Клава услышала мгновенно. Она медленно поднялась, взяла уже приготовленную для Ульяны порцию и пошла к себе, только застыла на пороге и не смогла его перешагнуть.       Ульяна была права, когда говорила, что ей не понравится это зрелище. Может, сейчас она тоже сказала бы что-то умное, но она уже не могла: только нечеловечески визжала, ранено дёргалась от стены к стене, видимо, дезориентированная дневным светом. Её мелкие глаза были чёрными и совсем бессознательными, деформированные лапы не позволяли разогнуться и встать с корточек. Еду Ульяна не видела и не чуяла, а может, ей уже и незачем было есть, поэтому она, всё ещё замотанная в какие-то грязные тряпки, поросшая редким жидким мехом, скрючившись волокла себя обратно в нору.       — Ты не поела...       Ульяна принюхалась, задёргала носом, и Клаве показалось, что она даже заметила на вымазанном грязью лице длинные мышиные усы. На секунду Ульяна замерла, как будто распознала речь и собиралась ответить, но скоро двинулась и поползла прочь, цокая коготками и похрустывая согнутой спиной. Клава проводила взглядом это больное животное и отвернулась, когда Ульяна собиралась нырнуть в нору. Она поставила тарелку на пол, отошла на кухню, открыла холодильник и удивилась тому, что он выключен. Точно, света уже не было, за этот месяц платить некому.       Вдруг у Клавы забилась в голове очень важная мысль. Мысль, которая могла увести её от норы. Она бросилась в уже пустую спальню, принялась рыться в вещах на кровати, наткнулась на твёрдый угол ноутбука и вытащила его на свет. Он был заряжен. Она открыла почту, набрала в поиске нужное имя... Письма от Игоря не было. Не поступало от него ни сообщений, ни звонков.       На неё обрушилось понимание: никого не осталось. Вообще. Она ни для кого не существовала. Никто не мог позвонить, позвать её в кафе и вытащить отсюда. Клава бездумно открыла файл с книгой и не узнала ни строчки. Как это вообще писалось? Когда? Какие-то люди, описания природы, бредовые разговоры. Зачем всё это было?       Клава подключилась к чьей-то открытой сети. Видимо, соседи всё-таки были. Зашла на сайт, где нашла объявление о сдаче комнаты. Объявление все ещё висело. Хорошо. Это хорошо. Надо было только найти телефон Ульяны, он, вероятно, до сих пор был у Ольги, а Ольга уже должна была уползти с концами, но это сейчас мало волновало. Этим можно было заняться позже. Клава закрыла ноутбук и собрала волосы в хвост.       Она могла найти другую квартиру, выйти на работу, собрать вещи и переехать. Она могла написать троюродной сестре. Могла закончить книгу и попытаться получить контракт на печать, только это ничего не стоило. Нора была ближе и понятнее.       Клава взялась за край ковра. Он был тяжёлым, но это последнее усилие, она точно знала, вело её к простому и понятному ответу на все вопросы. Она потянула.       Прямо перед носом открылся черный зев норы. Она вела сквозь прогнившую размягченную стену в соседнюю квартиру, заваленную обломками каких-то вещей и землёй, а потом вниз, через засыпанный первый этаж, под дом. Из стенок торчали железки, поблескивал ржавый руль детского велосипеда, совсем такого же, какой у Клавы был в детстве. Она сунула голову в темноту и почувствовала знакомую сырость. Да, теперь она вспомнила, где слышала этот запах. Так же пахло от могилы деда, которого хоронили, когда Клаве было пять.       Она оттолкнулась от кровати, перевалилась через вход и поползла. Она точно знала, что никакого фундамента и никакой канализации внизу нет.       Ей наконец было тепло и спокойно.