Вбоквел 01. Зверёныш

Рождество, 1913 г. В жизни Арктуруса Блэка было трое людей, определивших его судьбу. Одним из них стал его отец. Он удостоился этой роли не потому, что заложил в Арктурусе какие-то фундаментальные основы личности. Не потому, что был опорой и направляющей рукой в моментах выбора. А потому что он убил его мать. Хеспер Блэк лежала на ковре, похожая на сбитую в полете птицу. Глаза закрыты, на лице — выражение умиротворенного покоя, отчего она казалась особенно прекрасной. Можно было подумать, что она просто спит. Она всегда была слишком светлой для их безжалостного темного рода. Слишком хрупкой для этого мрачного дома с высокими, но такими давящими потолками. — Мама, — прошептал Аркутурс, опустившись на колени, и взял её руку. Пульса не было, а бледность кожи прямо на глазах переходила из аристократической в восковую. Мир вокруг словно исчез. Запах рождественской ели, брань отца, мерцание свечей — всё скрылось за маревом. Осталась только её рука в его ладонях и набухающая внутри боль — слишком большая для двенадцатилетнего мальчика. Смерть стерла косметические чары, и на кистях и шее женщины проступили следы несчастной семейной жизни, что она вечно пыталась скрыть. Множественные синяки — как темно-лиловые с желтизной по краям, так и старые, заживающие. И ожоги — маленькие, круглые, как кончик волшебной палочки. Или тлеющей сигареты. Арктурус трясущимися руками натянул ткань рукавов её мантии, пряча синяки. Длинными локонами — светло-русыми, такими же как у него — он прикрыл лиловые пятна на шее. «Пусть хотя бы перед смертью она предстанет без следов его жестокости». А боль внутри все росла и росла. Арктурус чувствовал, как её волны перекатываются под кожей, как она плавит сознание. Ей было тесно, она рвалась наружу. Но почему-то не желала выходить ни слезами, ни криком. Она требовала иного. — Встань! Мужская рука грубо схватила Арктуруса за плечо и потянула вверх, а следом щеку обжег жар оплеухи. В нос ударил горький дым табака. Всю последующую жизнь я не переносил эту вонь. Даже слабого запаха сигарет было достаточно, чтобы высветить перед внутренним взором ненавистный образ. И какой же злой насмешкой стало в будущем пристрастие моего собственного горячо любимого сына к этой дурной привычке. — Возьми себя в руки и слушай, — отец стиснул его подбородок и запрокинул голову, заставляя посмотреть ему в глаза. — Сейчас ты поднимешься в свою комнату и не выйдешь, пока я не разрешу. Я разберусь с этим… беспорядком. После ты выучишь то, что я тебе скажу. Это и будет наша правда о случившемся. Ты понял? Боль внутри шевельнулась, подобно зверю, и повернула морду в сторону мужчины. Того, кто только что в порыве гнева убил свою супругу, мать его единственного сына, и теперь называл это «беспорядком», готовясь замести следы. Её гибель была для него не большей неприятностью, чем пятно на ковре. — Я убью тебя. Слова слетели с языка так легко и уверенно. Зверь внутри одобрительно заворчал, а гудящая боль на миг притихла — да, этот выход ей нравился куда больше слёз. Лицо отца исказилось яростью. Он толкнул Арктуруса с такой силой, что тот влетел в журнальный столик. Стекло брызнуло осколками. — Не бросайся обещаниями, что не в силах выполнить. Это недостойно Блэка. Осколки впились в ладони и спину, прорвали ткань пижамы. Из ран тонкими ручейками струилась кровь. Теплая, почти горячая. А его отец, Сириус Блэк, смотрел на Арктуруса сверху вниз как на дождевого червя. Как на нечто ничтожно мелкое, но оскорбительное для взора. В каком же я был бешенстве, когда сияющий Орион предстал передо мной с крошечным свертком на руках и сообщил, что мальчика назвали этим поганым именем. Еще и хотел, чтобы второе имя у первенца было Арктурус. Я не позволил. — Поднимайся, — отец уже отвернулся. — Иди в комнату и займись ранами. Даже не смей просить помощи эльфа. Арктурус не отводил взгляда от его спины. Глаза застилало алое марево. Боль внутри преобразилась в жар — такой нестерпимо горячий, что, казалось, вот-вот расплавит его кости. Он рвался наружу. Жаждал уничтожить, поглотить. Запахло паленой тканью. Пижама на нем тлела в местах, пропитанных кровью. Деревянная ножка разбитого столика затрещала от исходящего от его тела жара. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — взревел он. И вторил ему рёв десятков пастей. Полчище адских тварей явилось на зов его боли, ярости и крови. Поток пламени вырвался из его рук, груди, спины и заполнил собой всю комнату. Одежда на нем сгорела. Пылали шторы, трещало дерево в стенах, вопили проснувшиеся портреты — пламя пожирало всё, до чего могло дотянуться. Арктурус так и замер на полу, крича подобно детенышу хищника, что еще не научился рычать. Огонь лизал его кожу, но не причинял вреда, а укрывал теплом, словно одеяло. Болели лишь сердце и душа, на которые вмиг накатило отчаяние, что самого родного, доброго и любимого человека больше нет. Что никогда в жизни он уже не произнесет слово «мама», не ощутит прикосновения её руки, не обнимет её, не услышит голос — а со временем и черты её лица сотрутся из памяти. «Но я хотя бы убью того, кто отравлял ей жизнь», — вспыхнула яростная мысль, прежде чем сознание затопила тьма. Он пришел в себя в комнате с белыми стенами. Слишком маленькой для палаты в Мунго. Руки, ноги и торс приковывали к кровати зачарованные ремни, светящиеся мягким голубым цветом. Арктурус потянулся к пламени, которое все еще чувствовал под кожей, словно оно приросло к самой его сути. Он позвал его, ощутил теплые искры на кончиках пальцев… И в тот же миг на него обрушился поток ледяной воды, а следом тело пронзили оглушающие чары. Каждое следующее пробуждение было похоже на предыдущее: попытка вырваться мгновенно пресекалась водой, и магия пут отправляла его обратно во тьму. Иногда, сквозь ватную пелену, он слышал голоса. «Уровень не снижается». «Если продолжим так оглушать, то можем повредить мозг». «А вы предлагаете позволить ему тут всё спалить?». Он не знал, сколько прошло времени до того момента, когда жар под кожей начал утихать. Следом его освободили от ремней, позволив передвигаться по тесной комнатке. В его распоряжении были кровать и самоочищающийся горшок — на этом удобства заканчивались. Чистоту тела поддерживали наложенные на пижаму чары. Три раза в сутки появлялся и затем исчезал поднос с едой — по крайней мере Арктурус предполагал, что периодичность была такой. В комнате не было ни окон, ни часов, чтобы отследить реальное течение времени. «Не могут решить, помещать ли в Азкабан двенадцатилетку за убийство, — отстраненно рассуждал он, пока лежал на кровати, подтянув колени в груди, и пялился в белую стену. — Или это и есть тайная тюрьма для несовершеннолетних? Такое же заключение, только без дементоров». Наконец, когда Арктурус уже более недели отмечал появление новой порции овсянки царапинами на руках, в одной из стен появилась дверь. Он вскочил на ноги, вскинул подбородок и принял самый гордый вид, на который был способен двенадцатилетний мальчик в больничной пижаме. Что бы его ни ждало — заключение или поцелуй дементора, он примет это с достоинством. Не будет рыдать и унижаться. Но, к его удивлению, вместо толпы крепких авроров на пороге стоял его профессор трансфигурации — Альбус Дамблдор. Арктурус моргнул. Может, белые стены наконец сломали ему рассудок, и он бредит? Но нет, Дамблдор был вполне настоящим. — Здравствуйте, профессор, — выдавил Арктурус. Голос охрип от многодневного молчания. — Вы… последний, кого я ожидал здесь увидеть. Дамблдор шагнул внутрь, дверь за ним бесшумно закрылась и вновь слилась со стеной. Он оглядел комнату и остановил взгляд на руке Арктуруса, которую пересекали алые полосы. — Я так считаю дни, — буркнул Арктурус и торопливо натянул рукав, прикрывая предплечье. — Пытался оставлять царапины на стенах или кровати, но они исчезают на следующий день. — Вы нашли… оригинальный способ обойти это неудобство, мистер Блэк. Молодой профессор попытался улыбнуться, но вышло жалко. Зато Арктурус наконец смог узнать новости. — К сожалению, вас не могли разместить в Мунго, — качал головой Дамблдор. — Специалисты опасались, что энергия Адского пламени, оставшаяся в вашей магии, может прорваться и вызвать разрушения… Они хотели понаблюдать за вашим состоянием в «контролируемой среде». Магический выброс такой силы… чудо, мистер Блэк, что вы выжили и даже сохранили рассудок. «Понаблюдать, — слово отдалось в горле горечью полыни, — как за опытным образцом». А Дамблдор продолжил с тихим вздохом: — Магический выброс полностью уничтожил ваш семейный особняк. Когда авроры усмирили пламя, было уже нечего спасать. На пепелище нашли только вас, без сознания. Ваш отец успел трансгрессировать, с ним всё хорошо, но ваша мама… Мистер Блэк, мне очень жаль сообщать вам об этом… Она не смогла покинуть дом и погибла. Арктурус вздрогнул всем телом. Он не мог поверить в то, что только что услышал. — Он обернул всё так, что это я её убил?! Он закрыл лицо руками, чувствуя, как из груди вырывается… смех. Сначала тихий и мелкий, как птичий клёкот, но он становился всё громче и сильнее. И вот уже Арктурус заливался надрывным хохотом, катаясь по кровати как безумный, не в силах остановиться. Его трясло, мышцы сводило судорогой, а смех все рвался наружу, выворачивая его наизнанку. Профессор тревожно наблюдал за этой истерикой. Его лицо перекосилось ужасом интеллектуала — того, кто был достаточно умен, чтобы всё понять, но бессилен хоть что-то изменить. В самом деле, что мог молодой педагог, немногим старше тридцати, противопоставить древнейшему роду Блэк. — Ну и плевать, — выдавил Арктурус, когда смех наконец иссяк. Он выпрямился на кровати и взглянул Дамблдору в глаза. — Говорите, что меня ждет. Он видел, как профессора подмывает расспросить его о случившемся. Предложить защиту, повести себя как гриффиндорец. И как это желание медленно разъедает горьким пониманием их реальности и места в ней простого учителя без громкого имени. — Директор Диппет, — с усилием заговорил он и отвел взгляд, — опасается принимать вас обратно в Хогвартс. Боится, что срыв может повториться, и пострадают другие ученики. Вас уже перевели в Дурмстранг. Ваш отец… Ему пришлось срочно отбыть по делам на континент. Поэтому он попросил кого-нибудь из профессоров препроводить вас в новую школу. Арктурус тупо уставился в стену, пытаясь осмыслить новость. После всего случившегося, его просто отсылают за границу? Пытаются спрятать подальше от глаз, как постыдный изъян. А отец даже не удосужился сообщить ему это лично. Просто воспользовался им как тряпкой, чтобы стереть с рук кровь, и вышвырнул. «И правильно делает, что прячется, — ожесточенно подумал Арктурус, комкая одеяло. — Второй раз я не упущу свой шанс». — Почему меня сопровождает не декан Слизерина? Или старая карга испугалась, что я спалю её вместе со всеми слоями её шалей? Молчание было самым честным ответом. Дамблдор даже не сделал ему замечание за грубость. — А вы, значит, не боитесь? — прищурился Арктурус. — Или на вас, как самого молодого препода, повесили неприятное дельце без права отказаться? Дамблдор наконец посмотрел на него. Взгляд голубых глаз неожиданно смягчился, губы дрогнули в печальной, но такой теплой улыбке. На короткий миг у Арктуруса перехватило дыхание. Так же улыбалась его мама. Она была не способна защитить ни себя, ни сына от жестокого тирана. Была бессильна ему противостоять. Но она все еще могла улыбаться и так раз за разом доказывать, что даже самая кромешная тьма неизбежно отступает перед маленькой искоркой. Что мир может сокрушить её тело, отнять свободу и волю, но не её душу, суть которой были свет и любовь. — Не боюсь, — мягко произнес профессор. — И я хочу, чтобы ты знал, Арктурус. Если судьба вновь пересечет наши пути, ты всегда найдешь во мне друга.

***

1914 г. Зимний Дурмстранг утопал в снегу. Он лежал повсюду, куда доставал взгляд — на башнях и крышах, на бескрайних равнинах за окнами, на порогах и подоконниках. Казалось бы, снег — он и в Африке снег. Но этот был не таким, как тот, что заметал Хогвартс: более плотный, более хрустящий и ослепительно — до рези в глазах — белый. Спустя время Арктурус разглядел в нем красоту. Но тогда, в первые недели после прибытия, он его ненавидел. Белизна вокруг слишком живо напоминала стены крошечной комнаты, где его держали как опасный образец. Новая школа встретила его мрачными стенами, незнакомыми коридорами, неудобной формой и чужим языком. Новизна всего вокруг не побуждала к исследованию, не создавала воодушевление, что он может начать всё с чистого листа. Казалось, что все его жизненные силы остались в той проклятой белой комнате. Обучение в Дурмстранге велось на немецком языке, который Арктурус едва понимал — знал начальную грамматику, мог связать простые предложения, но этого катастрофически не хватало для учебы. Вот только никто не собирался давать ему время на адаптацию. Просто в дополнение к основному расписанию втиснули еще по шесть уроков немецкого в неделю. В те дни Арктурус часто думал: прав был тот специалист, что беспокоился о повреждении мозга от регулярных Оглушающих. Видимо, именно это и произошло. Он словно утратил способность учиться. Какой бы учебник он ни открывал, буквы расплывались перед глазами. Он мог минуту пялиться в самое простое предложение, не в силах связать слова в общую мысль. Мысли ворочались медленно, как камни под водой. В голове стоял вечный гул, сквозь который едва пробивались звуки — не то, что быстрая речь на чужом языке, чтобы понять которую, надо было вслушиваться и напрягать извилины. На уроках он почти все время тупо смотрел в одну точку. Даже заклинания, для практики которых не требовались муки с немецким — просто повторяй движение и произноси латинские слова — выходили хуже, чем у магглокровки-первокурсника, впервые взявшего палочку в руку. На устные вопросы Арктурус даже не пытался отвечать, хотя отдельные преподаватели и старались ради него говорить проще или даже переходили на английский. Но Арктурус упрямо игнорировал их, старательно прикидываясь глухо-немым. С людьми было еще хуже, чем с учебой. Лица окружающих расплывались, перетекали одно в другое, становясь безликой массой. Поставь перед ним пять мальчишек, и он бы даже под пытками не смог сказать, кто именно сейчас спит с ним в одной спальне. Не то что назвать хоть чье-то имя. Это было странно, но не особо мешало. Всё равно Арктурус не хотел иметь с ними ничего общего. Злость обосновалась в груди, въелась в кости и рычала, подобно голодной твари. Только этот зверь не был похож на того, кого Арктурус почувствовал внутри себя в ту ужасную ночь. Пламенный не вредил ему — лишь шептал, прося позволить ему разорвать того, кого Арктурус ненавидит. Этот же рвал и кусал, мучил, выворачивал суставы. Потому Арктурус выпустил его на волю в первый же день. Тогда он шел рядом с какой-то профессоршей — сейчас он бы не вспомнил ни ее внешности, ни имени, ни голоса, пока она что-то объясняла про правила и местные факультеты, которые назывались общежитиями. Он не слушал. Женщина толкнула одну из дверей и жестом приказала ему зайти. — Ребята ответят на все твои вопросы. Арктурус оказался в уютно обставленной комнате, наподобие студенческого клуба. В глаза сразу бросился висевшей на стене британский флаг. Внутри собралось около дюжины человек разных возрастов. Пока он оглядывался, преподавательница уже закрыла дверь. — Блэк, верно? — надменно произнесла девчонка лет шестнадцати. Она поднялась с кресла и приблизилась к нему с видом королевы, которая ожидала, что он падет перед нею ниц. — Моё имя — Винда Розье, я глава землячества и отвечаю за то, чтобы каждый из нас достойно представлял Британию в этом мультикультурном муравейнике. Мы поможем тебе быстрее освоиться с местными порядками, но помимо них тебе придется выучить и соблюдать правила землячества. Она ему улыбнулась. Не мягко, как Дамблдор, а как улыбаются на Слизерине — обозначая иерархию. Арктурус смотрел на нее исподлобья и чувствовал, как внутри вскипает нечто тёмное. Он только вырвался из одной клетки, чтобы его заключили в новую? Чтобы какая-то девка диктовала ему надуманные условия? — Пошла нахер, — зло выплюнул он. — Мне твоя помощь и ваш тупой кружок патриотов сдались, как трупаку минеты. Девчонка задохнулась, словно он плеснул ей в лицо водой. По комнате пронеслись изумленные вдохи пополам с тихими смешками. Арктурус вылетел за дверь, с грохотом захлопнув её за собой. А уже через пару дней по школе поползли слухи, которые могли пойти только от британцев. «Говорят, он убил собственную мать». «Взорвал целый особняк». «Его в психушке держали». Одни шарахались в стороны, когда он проходил по коридору. Другие, наоборот, пялились, как на диковинное животное. Кто-то задел его плечом в толпе у лестницы. Он даже не понял, намеренно ли это было. Просто в следующую секунду его рука уже сжимала чужой ворот, а кулак другой впечатывался в нос незнакомого парня. Тот оказался тяжелее и выше, но это не имело значения. Арктурус набросился на него с животным воем — пнул в колено, ударил в живот и принялся бить рухнувшего противника ногами. На него навалились сзади, и весь мир смешался в клубок из кулаков, ног, сумок с учебниками и ругани. Удары сыпались со всех сторон, а он бил и кусал в ответ. Прибежавшие на крики учителя быстро разняли их свару. Пока они что-то яростно тараторили по-немецки, Арктурус смотрел в одну точку и пытался осознать новый опыт. Он впервые так дрался — грязно, по-маггловски. Лицо горело, костяшки ныли от ударов по чужим зубам, во рту стоял металлический привкус крови. Эти ощущения и энергия, что всё еще разливалась в его теле, ненадолго словно приглушили боль внутри и развеяли стоящее перед глазами марево. Ему понравилось. Эта драка стала для Арктуруса первой в череде многих последующих. За каких-то пару недель его прошлое «я» — Арктурус Блэк, наследник одной из древнейших чистокровных семей, блестящий ученик — рассыпалось осколками. Такими мелкими, что трудно было поверить: неужели это был не сон? Сейчас он был для всех отщепенцем, опасным психом, идиотом, не способным ни двух слов связать, ни выполнить простейшее заклинание. А ещё — грязным уродом. В самом прямом, гигиеническом смысле. Потому что никакие сложности с учебой и однокурсниками не могли сравниться с тем, что внезапно оказалось самым невыносимым ужасом этой новой жизни. Душ. Арктурус не сразу понял, в чем дело. Сначала невольно вздрагивал от шума льющейся воды, когда чистил зубы. А затем сам зашел в душевую с рядом торчащих из потолка леек. Он встал под одной из них, потянулся к вентилю — и так и застыл. Сердце внезапно заколотилось безумной дробью, будто желало расколоть ему ребра. Перед глазами все поплыло, и ему пришлось прислониться к холодной кафельной стене, чтобы не упасть. Резким ужасом накатили воспоминания о белой комнате. Ледяной поток сверху, от которого он задыхался, а тело билось в сковывающих ремнях. А следом — разряд Оглушающих чар. Арктурус выскочил из душевой и, как был голый, едва добежал до туалета, где его вырвало. Следующие дни он не мылся вообще. Но если с запахом тела очищающие чары более-менее справлялись, то почему-то на голове их эффект был минимален и держался от силы пару часов. Теперь его волосы почти всегда были сальными и свисали слипшимися патлами. Арктурус терпел и оттягивал поход в душ, сколько мог. Но в конце концов наступало время его унижения. Он вставал за час до рассвета, когда остальные мальчишки в спальне ещё крепко спали. На цыпочках пробирался в душевую, подпирал чем-нибудь дверь и начинал битву с собственным телом. Как же сильно он презирал себя в эти моменты. Он мысленно кричал на себя, называя слабаком и ничтожеством. Он давал себе обещание, что вот сейчас досчитает до трёх и зайдет под воду — тёплую, почти горячую, а не тот ледяной поток. Не получилось на счет три, тогда на шесть… На десять. На тридцать. На шестьдесят! Так он и стоял, отсчитывая трясущимися губами цифры, пока его оцепеневшее тело отказывалось сделать всего пару шагов вперед. Отказывалось признать, что он уже не в той комнате и даже не в Британии. Когда ему наконец удавалось загнать себя под струи воды, вся комната уже была наполнена густым паром. Арктурус мылся быстро, насколько хватало сил, и выключал воду, едва начинал ощущать дрожь в руках. А после еще долго сидел на полу, обхватив колени и тяжело дыша. Он ненавидел того, кем стал.

***

Хоть люди в Дурмстранге и оставались в глазах Арктуруса безликой враждебной массой, одну рожу он всё же запомнил. Адам Дункель-хар. Ну и имечко. Тёмное войско? Тёмный господин? Звучало как будто кто-то пытался произнести проклятие через зажатый во рту хер. Арктурус мысленно окрестил его просто «Урод», и этого было достаточно. Урод был высокий — даже слишком для двенадцати лет, с такими правильными чертами лица, что это казалось почти оскорбительным. Пока остальные мальчишки выглядели кто ещё ребёнком, кто нескладным угловатым подростком, у которого части тела росли с разной скоростью, Адам стоял среди их сборища ничтожных смертных совершенным божеством. Тёмные глаза, блестящие черные волосы и выражение человека, который давно привык к чужому восхищению. Вокруг него всегда вилась свита — девчонки смотрели с обожанием, а мальчишки ловили каждое его слово. Урод дышал, двигался и держал себя так, будто ему принадлежит весь мир — ну или хотя бы эта школа. Здоровался с преподавателями без тени напряжения, а те кивали ему с улыбкой, которой не удостаивался никто другой. Казалось, он даже не прикладывал усилия, чтобы быть лучшим абсолютно во всем — заклинания получались у него точнее, чем у остальных, любые задачи он щелкал быстрее всех в классе, его устные ответы вызывали интерес учителя и побуждали к дискуссиям. Да даже драконий навоз, которым они удобряли клумбы на травологии, как будто бы меньше вонял в его руках. Всеобщий любимец. Идеальный принц. Тот, кто наградил Арктуруса кличкой в его первый же день. В спальне, куда поселили Арктуруса, уже жили пятеро мальчиков. Урод занимал кровать у окна — естественно, с лучшим видом. Завидев новенького, он шагнул к нему и протянул руку. — Du bist der Neue, ja? Mein Name ist Adam. Wie heißt du? Арктурус понял, о чем его спрашивали — на это его знаний хватило. Но он не хотел отвечать. Он представил, как спотыкается на слогах, мычит, судорожно вспоминая слова, как все начнут сдерживать усмешки от звука его акцента. Нет уж. Он уже достаточно потерял. Остаток гордости он намеревался охранять молча. Он обошел мальчишку, будто тот был пустым местом, и направился к единственной свободной кровати у дальней стены. Идеально. Значит, хотя бы с этой стороны он может не опасаться удара. — Mluvíš česky? — донеслось ему в спину. В голосе мальчишки проступили нотки недоумения, которые тот пытался скрыть за вежливой доброжелательностью. Похоже, не привык, чтобы его игнорировали. Арктурус закинул чемодан на полку у кровати и принялся разбирать вещи. Поглощенный своим молчанием, он не обратил внимание, как напряженно тихо стало в спальне. — Tu parles français? Французский прозвучал безупречно легко, как дыхание. Арктурус стиснул зубы. У Урода был идеальный парижский выговор. Ему ничего не стоило повернуться и послать назойливого соседа так же, как он ранее отшил девчонку Розье — французский он знал гораздо лучше немецкого. Но этот Адам за какие-то пять реплик уже успел залезть ему под кожу. Ах, какой он доброжелательный и эрудированный — знает кучу языков и сохраняет вежливую улыбку, даже перед лицом невежественного хама. Арктурус из принципа решил не отвечать. Пусть лучше посчитает его немым и перестанет лезть. — Ты вообще разговариваешь? — произнес Урод наконец по-английски, с грубоватым немецким акцентом. — Я знаю, что ты чистокровный британец, и прекрасно понимаешь, что я тебе говорю. Так что либо ты тупой, либо решил поиграть в загадочного придурка. Арктурус обернулся. Урод стоял посреди комнаты, сложив руки на груди и оглядывая его сверху вниз насмешливым взглядом. Остальные мальчишки замерли на своих кроватях, наблюдая представление, затаив дыхание. Арктурус медленно шагнул к нему, так, что их теперь разделяло лишь полшага. Пришлось привстать на носочки, чтобы смотреть ему глаза в глаза. Урод не отступил и даже бровью не повел. — Р-р-ргав! — резко гавкнул ему в лицо Арктурус и щелкнул зубами у самого носа. Мальчишка дернулся и отшатнулся. Лицо пошло пятнами. Идеальная маска дала трещину, через которую проступила злость. Но в следующий миг Урод уже вернул самообладание и обернулся к наблюдавшим за сценой зрителям: — Господа, похоже школа тестирует новые грани доступности образования. Теперь готовы обучать даже бессловесных псов. Парни подобострастно захихикали. Арктурус закатил глаза. Жалкие подхалимы — это даже не было остроумно. — Будем надеяться, что подселенный к нам щенок приучен к командам и не будет ссать на матрас или выть по ночам, — продолжил Урод, собрав новую порцию смешков, уже более громких. — Ну а если нет, я обсужу с деканом, чтобы его переселили в загон, где таким зверенышам самое место. Воодушевленные поддержкой лидера мальчишки принялись наперебой предлагать, к каким именно тварям надо подселить новенького и чем кормить. Арктурус почувствовал, как к лицу приливает краска, и сейчас мечтал, чтобы он и правда не понимал ни слова из того, что они говорят. А наутро он уже проснулся с новым прозвищем. Das Tierchen. Зверёныш. Тогда я еще не знал этого, но Адаму Дункель-хару суждено было стать вторым человеком, перевернувшим мою судьбу — ближайшим другом и практически братом на долгие двадцать шесть лет. До ночи 24 декабря 1939 года.