Глава 17. Корни

Дни в Хабаровске тянулись медленно. Амина никак не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла себе такую роскошь — просто быть рядом с мамой, никуда не спешить и ничего не решать. Возвращение в Корею она отложила на неопределённый срок. Роза Львовна не просила её остаться. Мама вообще всю жизнь старалась не обременять дочь своими заботами. Но Амина замечала, как та менялась, когда слышала на кухне её шаги. На третий день после похорон они пили чай. — Мам, я побуду ещё. Роза Львовна замерла с чашкой в руках. — Ты уверена? Работа ведь ждёт. — Пусть подождёт. Я позвоню директору. Он поймёт. Мама кивнула, ничего не ответив. Только глаза у неё вдруг заблестели. Амина сделала вид, что не заметила. Утром дом встречал её той же чистотой, которую она помнила с детства. Белые накрахмаленные занавески, натёртый до блеска деревянный пол, аккуратно расставленные книги. Даже теперь, после похорон, Роза Львовна продолжала следить за домом так, будто от этого зависело что-то важное. Наверное, так оно и было. Амина давно поняла, что мамино стремление к порядку было не просто привычкой. Когда отец уезжал в очередную командировку, Роза Львовна мыла полы, протирала пыль, переставляла вещи. Делала всё, чтобы хотя бы в доме что-нибудь оставалось под её контролем. — Мам, ты серьёзно каждое утро протираешь книги? Амина провела пальцем по корешку Чехова. — А ты думала, я перестану? Роза Львовна усмехнулась. — Твой отец всё время шутил: «Роза, ты бы ещё у соседей порядок навела». А потом сам первым замечал, если я какой-нибудь угол пропускала. Амина улыбнулась. Она вспомнила, как отец возвращался из командировки. Ставил сумку в прихожей, снимал куртку и первым делом обходил дом. Иногда останавливался посреди комнаты, осматривался и удовлетворённо кивал. «Порядок в доме — порядок в голове». Он любил это повторять. Первые дни Амина помогала маме по хозяйству. Мыла посуду, ходила за продуктами, готовила чай. Иногда они подолгу сидели на кухне, почти не разговаривая. И всё же в этих молчаливых вечерах было что-то успокаивающее. Но стоило Амина уснуть, как всё менялось. Ей снова и снова снился Лимб. Старый кабинет. Пустая стена, где когда-то висел портрет. Засохший спатифиллум на подоконнике. И Хранитель Равновесия, сидящий за столом. Теперь его форма казалась другой. Не дымкой и не тенью. Почти человеческой. — Ты вернулась, — сказал он. — Я не понимаю, что со мной происходит. Амина сама слышала тревогу в своём голосе. — Силы растут. Я чувствую это. Но почему? Хранитель посмотрел на неё. — Ты всё ещё думаешь, что это случайность? Что сыворотка, которую ты создала в прошлой жизни, просто совпала с твоей природой? Он покачал головой. — Ты была особенной ещё до того, как нашла эту формулу. — Что ты имеешь в виду? На лице Хранителя появилось что-то похожее на сожаление. — Твоего отца. Амина напряглась. — Он чувствовал то же, что и ты. Он не знал, как это назвать, но связь была в нём с самого начала. Амина молчала. — Он передал тебе не только свои гены, Александра. Он передал тебе связь с этим миром. С лесом. С землёй. С тем, что существует рядом с людьми, но не каждому открывается. — А сыворотка? — Сыворотка лишь открыла дверь. Твоя плоть почти переродилась. Амина проснулась резко, словно вынырнула из воды. Золотые искры пульсировали где-то внутри, словно второе сердце. После этого она почти перестала спать спокойно. Каждую ночь приходил Хранитель. И каждый раз повторял одно и то же: «Теперь ты — часть этого мира. И этот мир — часть тебя. Не пытайся понять всё сразу. Просто слушай. И помни о цене». На четвёртый день после похорон Роза Львовна ушла в поликлинику. Амина дождалась, пока за мамой закроется дверь, достала из шкафа старую отцовскую куртку и надела резиновые сапоги. Через несколько минут она уже шла к лесу. Тайга встретила её запахом хвои и сырой земли. Тропа почти исчезла. Отец редко уходил далеко от дома. Но в детстве он иногда брал её с собой. Показывал следы зверей, учил отличать грибы и долго стоял посреди леса, прислушиваясь. «Лес — живой организм, дочка. Он дышит и помнит. Нужно только уметь слушать». Раньше Амина слышала только ветер. Теперь — совсем другое. Справа, метрах в трёхстах, прошёл зверь. Где-то под корягой тяжело и быстро дышал заяц. На старом кедре потрескивала кора. Она остановилась. Закрыла глаза. Золотые искры внутри неё отозвались на каждый звук. На поляне лежала сухая ветка. Амина подняла руку. Она не пыталась заставить ветку двигаться. Просто почувствовала её. Сначала поверхность. Потом влажность. Волокна. Трещины. Возраст дерева. А потом ей показалось, что она видит ветку изнутри. Амина сделала вдох и потянулась к ней сознанием. Ветка дрогнула. Хруст. Она раскололась ровно пополам. Амина несколько секунд смотрела на неё, не веря собственным глазам. Потом медленно опустилась на колени и коснулась земли. На этот раз она пошла глубже. Корни. Вода. Грибница, протянувшаяся под землёй и соединявшая деревья между собой. Это было похоже на огромную сеть. Только сеть эта была живой. Золотые искры вспыхнули. Сознание расширилось. На мгновение Амина увидела лес целиком. Корни под ногами. Подземные ручьи. Норы. Следы животных. Деревья, стоящие вокруг поляны. Она видела всё это одновременно. И впервые ей стало по-настоящему страшно. Вечером, вернувшись домой, она застала маму за чаем. Роза Львовна сидела у окна, держа в руках старую фотографию отца. — Он всегда говорил, что его работа — это не просто приказы и уставы. Что он видит что-то, чего не видят другие. Я не понимала тогда. Думала, что он просто устаёт. — Что он имел в виду? Роза Львовна пожала плечами. — Он не объяснял. Говорил, что это слишком странно. Но иногда, когда он возвращался, он садился на крыльцо и смотрел в лес. Часами. Как будто ждал чего-то. Или кого-то. Амина почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. — Мам, у него остались какие-то вещи? Записи, дневники? Роза Львовна задумалась. — Был старый блокнот. Он всегда носил его с собой, а потом убрал в чулан. Я не трогала его после смерти. — Можно я посмотрю? Мама долго смотрела на неё, потом кивнула. Чулан был маленьким, и в отличие от остального дома, здесь воздух казался спёртым. Амина нашла старую армейскую коробку с надписью «Личное». Внутри лежали документы, фотографии, старые карты. И блокнот — потёртый, с тёмной кожаной обложкой, испачканной землёй. Она села на пол и открыла первую страницу. «5 марта 1983 года. Командировка на Камчатку. Лес здесь другой — более дикий, более древний. Я чувствую что-то странное, когда вхожу в него. Словно он наблюдает.» Она перевернула страницу. «Местные называют это «голосом тайги». Говорят, что в древности шаманы могли слышать его. Я думал, это просто легенды. Но сегодня я услышал его. Он сказал: Ты не первый. И не последний.» Амина замерла. Те же слова, что говорил ей Хранитель в Лимбе. Она читала дальше, страница за страницей. Отец описывал странные ощущения: чувство чужого присутствия, звуки, которые не могла объяснить наука, внезапные прозрения, когда он понимал, где вода, где зверь, где опасность. «Я не знаю, что это, — писал он. — Но я знаю, что это реально. Я не сумасшедший.» Она закрыла дневник и прижала его к груди. На следующее утро она снова ушла в лес с дневником. Она нашла место, о котором он писал — старый кедр с раздвоённым стволом, отмеченный на его карте. Она коснулась коры и закрыла глаза. На обратном пути, сидя на коряге у озера, она почувствовала чужое присутствие. Шаги были лёгкими, почти бесшумными, но ритм выдавал нечто иное. — Ты чувствуешь меня, — сказал мужской голос. Она обернулась. На краю поляны стоял высокий человек в тёмной одежде. В нём не было угрозы — только нечто, похожее на узнавание. — Кто ты? — спросила она. — Тот, кто тоже чувствует лес, — ответил он. — Ты необычная, девочка. Но твой отец был одним из нас. Он повернулся и исчез между деревьями так же бесшумно, как появился. Прошло ещё два дня. Я ходила в лес каждое утро, возвращаясь только к обеду, когда мама приходила с работы. Я не рассказывала ей о своих открытиях — не потому, что не доверяла, а потому что не знала, как объяснить то, что сама едва понимала. Но в глубине души я знала: скоро придётся говорить. На третий день, когда я снова сидела на коряге у озера, он появился снова. Тот же человек в тёмной одежде, с той же лёгкой, загадочной улыбкой. Он вышел из-за деревьев так бесшумно, что я не услышала его шагов — только почувствовала его присутствие за мгновение до того, как он заговорил. — Ты каждый день приходишь сюда, — сказал он, садясь на соседний камень. — Ты ищешь ответы. — Ищу, — ответила я, не оборачиваясь. — И ты знаешь больше, чем говоришь. Он усмехнулся. Без насмешки — скорее с пониманием. — Твой отец тоже был таким. Задавал вопросы, на которые никто не мог ответить. Не сдавался. Я наконец повернулась к нему. — Как тебя зовут? — Можно называть меня Старцем, — ответил он. — Или просто тем, кто помнит. — Что ты помнишь? Он посмотрел на воду, и в его глазах появилось что-то далёкое, древнее. — Я помню времена, когда это место было другим. Когда тайга была домом для тех, кого люди теперь называют легендами. Помню, как твой отец впервые пришёл сюда молодым лейтенантом. И как он услышал голос, который не могли слышать другие. Я замерла. — Ты знал моего отца? — Я знал его лучше, чем он сам себя знал. Я видел, как он рос, как искал, как боролся с тем, что не мог понять. Он был сильным, твой отец. Но он не успел понять, что он — часть чего-то большего. — Я чувствую лес. Слышу его. Могу видеть его изнутри. Но я не знаю, как это называется. — У этого дара много имён. Шаманы называли его «глазом леса». Древние народы — «голосом земли». Но есть и другое название — Чувствующий. Те, кто слышит мир иначе. Те, кто ощущает его пульс, дыхание, боль и радость. — Чувствующий, — повторила я, пробуя слово на вкус. Оно казалось правильным. — Таких людей рождается мало. Обычно один-два на поколение. Твой отец был готов, но не успел. А ты соединила его наследие с тем, что создал твой предок. Я сглотнула. — Кто создал ту формулу? Автор дневника? — Твой предок. Прямой. Он тоже был Чувствующим. Учёным, который искал способ усилить связь с этим миром. Создал сыворотку, но не успел завершить. Ты завершила его работу. Я покачнулась, и мир вокруг на миг поплыл. — Это невозможно. — Возможно, — сказал он. — Этот мир больше, чем ты видишь. Ты слышала о Ноблесс? — Ноблесс? — переспросила я, и у меня перед глазами мелькнули лица Региса и Сейры. Их холодные взгляды, их аристократичная грация. — Благородные. Древний род, который существует тысячелетиями. Они почти бессмертны, их разум и тело развиты до предела. Они живут среди людей, но не являются ими. — Я встречала таких, — тихо сказала я. — Существует и другой народ. Оборотни. Они ближе к природе, чем Ноблесс. Чувствуют землю, лес, животных. Их сила — в связи с этим миром. Некоторые тоже слышат голос леса, но иначе. Сейчас таких осталось мало. Всё, что я узнала за эти дни, укладывалось в голове с трудом, как кусочки пазла, которые никак не хотели соединяться. "Я — Чувствующая. Мой предок создал сыворотку. Мой отец унаследовал дар. Я соединила их вместе. Теперь я — часть мира, о котором даже не подозревала." — Что мне делать? — спросила я. Старец улыбнулся. — Учиться. Слушать. Понимать. Ты уже начала. Лес дал тебе силу, потому что ты его часть. Он протянул руку. На ладони лежал небольшой камень — тёмный, гладкий, с едва заметными золотыми прожилками. — Это тебе. Поможет чувствовать лес, когда будешь далеко. Носи с собой. Я взяла камень. Он был тёплым, почти живым, и золотые искры внутри откликнулись на его тепло. — Спасибо, — тихо сказала я. — Не благодари. Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Лес не забывает своих детей. Он развернулся и исчез между деревьями. Так же бесшумно, как появлялся.