Часть 1

      У генерала Щербатова никогда не было сестры. Откуда он это помнил? Почему все другие вокруг об этом забыли? Может, потому что сестра у него была? Была — и вышла замуж за Дмитрия Бельского, бравого офицера, не пережившего заграничный поход. В каком полку он служил? Какого рода войск? Звали ли его Дмитрий или как-то иначе?        Сергей не мог сосредоточиться и построить цепочку рассуждений до конца, сразу наваливалась апатия, невыносимая усталость, становилось тяжело дышать. Впрочем, нет, к чему вообще эти мысли? Разумеется, его звали Дмитрий. Ведь у генерала Щербатова помимо сестры еще была племянница — Анна Дмитриевна Бельская.        Он впервые увидел ее на приеме в честь именин… опять провал. Чьи это были именины? Какой хотя бы был тогда год? Не мог. Не вспоминалось. Все заволокла сладкая пелена из аромата духов и мягкого вечернего света. Он помнил даже на вид мягкие русые локоны, округлые плечики, пухлые, вечно кривящиеся в улыбке губы и чудесные, невероятные глаза. Глаза будто светились своим внутренним светом, как пишут романтики-поэты. Сергей всегда думал, что это фигура речи.        Казалось, он может разобрать совсем рядом голоса близких и дорогих ему людей. Брата, кузенов, матушки. Постойте… матушки ведь давно нет в живых…        Все путалось.        Остались лишь невероятные прекрасные сияющие глаза — и почему-то боль. Сначала легкая в сгибе локтя, потом уже мучительная и продолжительная на шее. И слабость, и духота, и снова аромат сладких духов — теперь уже на его коже.        — Это было неаккуратно.        Он не понимал, где находится. Лежал в кровати, кажется. На лбу — холодная мокрая ткань, закрывающая глаза, чья-то твердая рука прижимает рану на шее.        — Принюхайся. И ты бы не удержалась.        Нужно было открыть глаза, но руки стали такими слабыми и тяжелыми, что не было сил пошевелить и пальцем. Он мог только слушать и дышать.        — Как молодое вино, — голос был, кажется, женским. — Но офицеры всегда на виду. Надо было проявить терпение.        — Я пыталась, — другие руки, тонкие и холодные, развернули его локоть. — Одна маленькая ранка. Не зубами даже — бритвой. А потом, видишь, увлеклась.        — Одень его и выкинь. Не хватало еще горничной увидеть здесь такое. — Брось. Он молод. Поспит, денечек поболеет, и будет, как новенький. Лучше прежнего. Да, Сереженька?        Она назвала его по имени, и что-то словно щелкнуло в голове. Сергей застонал от боли, его затошнило. Узнал. Догадался.        — Какой упорный, — проворковала Анна. — Ему так тяжело внушать, знаешь? Я умучилась, пока он хотя бы задремал.        — Если он умрет здесь, случится скандал.        — Он не умрет, — уверенно, с собственнической нежностью возразила Анна. Так можно было бы говорить о любимой лошади, но никак не о живом человеке. — Он сильный, здоровый, замечательный. Он будет жить долго — уж я-то позабочусь.        — Нет-нет, ну что ты! — вскрикнула графиня. — Ах, ну что за поведение…        Сергею опять стало больно. Холодные губы изучали порез на руке, а потом зубы впились в рану и стали рвать ее дальше. Он вскрикнул, но так слабо, что и сам едва это услышал.        — Думаю, всем будет лучше, если вы заснете сейчас, — неласковая рука убрала тряпку с лица.        Сергей увидел расцвеченный радужными кругами белый потолок, лепнину, кусок шторы… Потом его взяли за подбородок, он сопротивлялся, но так вяло, что на это едва ли обратили внимание. Весь мир заслонило знакомое лицо; белесые, равнодушные глаза графини поймали его взгляд и не отпускали, пока мир не померк.