tavs vārds

И я покрывала нацарапанное имя  Своими некрасивыми и грубыми мазками.  Мазками ненависти и гадостной нужды, Что разъедала плешь мне крокодильими слезами.  Ни о чем не говорящее иным,  Оно навеки на моих руках, Зачеркнутое, гнусное и рыхлое,  Останется оно в веках. В веках моих, стенах моих,  В любых других несовершенных формах, Что потому и неизвестны ныне, ведь в них заковано оно,  То блеклое измученное иго.  И то ли иго, то ли эго,  То ли та собака динго Стали вдруг похуже змей, Оплетавших что есть силы пару слепеньких людей.  Что за пара, спросит Аня, А я бегло брошу ей: Аня, Аня, я - есть пара!  Но не слышно из чащéй.  В чаще я далекой, в чаще я опасной,  Чем больше думаю о чаще,  Тем чаще чаща чешет нашу, Вашу сраную парашу, больше схожую на кашу.  Кашу заварила я сама, расхлебывай одна,  Глотая гадкие на вкус проваренные сопли,  Пара понимает, что глотать ей их придется до конца,  Не жалея злости еблеца. И вот зачеркнутое миллионом строк, Увиденное в татарском иге,  В испачканном соплями и слезами ненависти миге, Мне навсегда оно приестся как оброк. Оно, как лук, приводит меня к реву, Как только вижу хоть намек, То сразу вдрызг, и сразу мокро, Как будто здесь прошел зверек. Зверек тот жалок и суров, Ведь он не виноват ни в чем, Ни в нашей обоюдной оде, Ни в моей плохой природе. Прости меня, моя любовь, Мое чудесное измученное Имя,  Что измотало нас вдвоем, Лишив надежды на спасенье.  Спасенье есть, мила латышка, И дело не в подвернутой мною лодыжке, Но в этом милом чудном мире, Который нас всех не простит.