рожь

Проснусь однажды я в селе,  Закружит огнем колосьев мир вокруг, Косы русые окажутся в платке, руки - в муке и молоке; Хлеб печется на заре, дети бегают в золе. Ах, глупы-глупы вы, бабы молодые, Собирайте узелок муженьку вы впрок, Иначе вселится в него бабай! Он зол, не ев, не спав, не отдыхав! Все силы потеряв на поле, кормя огромную семью, В нее несет не только хлеб, но и беду. Ты помни, золото мое, сор не мети наружу, Иначе накликаешь что-нибудь похуже, чем кулак. Второй день – изба пропала, муж исчез, а дети, кажется, в руках у лешего. Митрофан! – кликаю раба божьего. – Алеша, Аннушка! Прости меня, Всевышний, что вымела весь сор я из избы!  И руки не мои: все бледные, болезненные, хилые. Вместо цветущих жизнью крепких рук, лях и живота, родившего полдюжины крестьян, Я щупаю изголодавшийся по мясу труп. Одно лишь сходство: украшено фиолетовым лицо, а желто-зеленым отливают следы нарочной глупости. И все в общем-то не то – Мир чужой, какой-то странный и чудной: В нем кофе есть и странная еда, нет ставней и коров, которую хотелось бы подоить в новообретенный кофий.  Широкая ладонь трясет плечо, кричат, мол, хватит спать, скоро сдавать урок!  Какой урок? Все сделано, и даже химия готова, Дурит, видать, пацан.  «Урок сдавать нам князю, беленная! Да что с тобой?» Широкая ладонь трясет плечо, кричат, мол, хватит спать, у нас урок!  Мы с Митрофаном отнесли все на договоренный погост, безумцы! Сходи-ка в церковь, мил дружок.  Две дюжины людей вокруг смотрят с удивлением и крутят пальцем у виска,  А мои трясущиеся руки разбирают интеграл.  Митроша мертв, убит скотами!  Детей сожгли прилюдно в храме, а я, притаившись у крайнего в селе двора,  Бегу навстречу жизни: Я мну позолотившиеся колосья, вплетаю их в свою косу, обнимаю белую березу, А тополь милый снизу обгрызу.  Нет, не хочу я смерти храброй,  Не хочу смотреть в хитрющие глаза судьбы. Мне нужен запах, стрекот, треск, Удар от мужа, веселый крик детей, А не от боли, ужаса. И пламя! Как я ненавижу пламя, Лучше захлебнусь болотной тиной, чем как Алешка и Анюта стану мягкой сочной дичью, Приготовленною в собственном соку. Я с милым встречусь в божьем садике,  Избу себе отстроим, как у бояр! Приплыл по Днéпру труп мой в яр. Я снова путаюсь, где сон и явь, Возможно, жизнь моя была в сожженной Игом месте,  Где рождены все братья, сестры, дети и мужья.  Простите, дети полевые, дети костровых плясок и былин. Простите, дети, я бросила гореть вас в храме  И теперь горю в христианском новоявленном аду.