Часть 2

      Холодный дождь всё не переставал грозно стучать по стеклу, так что могло показаться, будто скоро он расправится со своей преградой и уничтожит тепло камина, согревающего кабинет герцога Кларинса. Но самому герцогу совершенно не было дела до льющихся с неба потоков воды — все его мысли занимали неутешительные слова врача, которого он вызвал для Питера.       Доктор Олфорд, происходящий из благородной и весьма уважаемой лекарской семьи, тщательно осмотрел лихорадящего мальчика и немедленно выписал для него рецепт. Энтони всецело доверял этому человеку своё здоровье и потому тут же послал слугу за необходимыми лекарствами, но по сжатым в тонкую линию губам врача понял, что это может оказаться бесполезным.       — Скажите, доктор, у него есть хотя бы минимальный шанс на выздоровление? — бесцветным голосом спросил у собирающего чемоданчик с инструментами врача Энтони.       — Шанс есть всегда, — ровно ответил доктор Олфорд, становясь рядом с герцогом у постели страдающего ребёнка. Он старался никогда не подавать ложных надежд, но тем не менее вселять в больных и их родственников надежду на лучший исход. — Он молод и, если на то будет воля Господа, сможет победить болезнь.       — Ты всё так же религиозен, — из уст герцога вырвалось что-то, похожее на незлой смешок.       Доктор никак не отреагировал на эту фразу мужчины, которого был рад считать своим другом. Он знал Энтони довольно давно, но никогда не видел его столь бледным и обеспокоенным, как сегодня, хоть герцог и пытался тщательно скрыть свои чувства.       — Почему тебе так дорог этот ребёнок?       Энтони вскинул голову и в изумлении воззрился на врача. Дорог? Ему дорог какой-то безродный калека? Но, на мгновение снова переведя взгляд на лицо Питера, мужчина вспомнил его яркую улыбку, и не смог ничего возразить. Он, действительно, хотел ещё раз увидеть, как улыбается этот милый и чистый ребёнок.       — Когда я смотрю на него, то вспоминаю свою мать, — тихо ответил врачу герцог, прежде чем на его лицо набежала тень.       Доктор Олфорд не был лично знаком с семьёй Старка, но слышал о довольно крутом нраве его отца и мягком характере матери. Энтони унаследовал от Марии доброе сердце, но из-за постоянных упрёков предыдущего герцога Кларинса довольно рано стал вести разгульную жизнь, доказывая тем самым своему отцу, что не желает слепо следовать его требованиям. Год за годом это порождало всё новые и новые конфликты в их семье, пока в шестнадцать лет юноша не лишился обоих родителей: Мария заболела чахоткой и сгорела от болезни всего за пару месяцев; Говард же пережил горячо любимую супругу всего на неделю, не выдержав её смерти.       Ошеломлённому ранней потерей родителей юноше пришлось сразу после их кончины приниматься за дела семьи, чтобы не дать дальним родственникам и многочисленным «благожелателям» поживиться состоянием его рода. И, как только Энтони упрочил своё положение, одновременно с этим заключив несколько выгодных сделок, то немедленно уехал из столицы в один из загородных дворцов, где целый месяц беспробудно пил, отдаваясь своему горю и одиночеству.       — Вызовите для мальчика священника, — посоветовал герцогу доктор, — на случай, если его организм всё же не справится с болезнью, — и прежде чем уйти проронил короткое, — я приду завтра.       Энтони постоял рядом с постелью забывшегося беспокойным сном Питера ещё некоторое время и, приказав служанке смотреть за ребёнком, направился к себе в кабинет, всё же послав карету за священником.       Теперь, сидя в кресле перед камином, герцог размышлял о том, что совершенно не знает, что ему делать дальше. Как он будет жить, если Питер всё же покинет этот мир? И как следует поступить, если мальчик выздоровеет? Энтони не думал отсылать ребёнка обратно к тётке — там его в любом случае ждала верная смерть, — но мужчина не знал под каким предлогом оставить Питера у себя: в качестве слуги, к примеру, он был абсолютно бесполезен.       Герцог мрачно подумал, что в последнее время не знает ответа на слишком многие вопросы. Взять хотя бы его особое отношение к слепому мальчику — если бы об этом узнали в высшем обществе, то немедленно решили, что Энтони повредился рассудком: аристократы даже к собственным слугам относились весьма и весьма пренебрежительно, что уж говорить о людях из городских низов. Но когда Энтони делал что-то, как все? Он был самым эксцентричным дворянином среди английской знати, но деньги и власть покрывали это сполна.       Короткий стук в дверь прервал размышления мужчины. Отставив так и не тронутый бокал виски, герцог выслушал доклад лакея о прибытии священника и велел проводить его в комнату, где лежал мальчик. К счастью, Питера уже переодели в хоть и несколько большую для него, но новую сорочку, так что преподобный отец не должен был догадаться о низком происхождении ребёнка.       Пару минут посидев в тишине, мужчина всё же направился к Питеру. Декан одного из лондонских соборов учтиво кивнул ему головой и, не дождавшись от герцога радушного приветствия, продолжил приготовления для совершения таинства над больным.       Мальчик, разбуженный суетой рядом с собой, выглядел плохо: с блестящими глазами и лихорадочным румянцем на щеках, он часто и поверхностно дышал, лёжа из-за боли в груди только на одном боку. Не давал покой ребёнку и мучительный, приступообразный кашель, после которого отходила неприятная ржавая мокрота.       Энтони жестом велел слуге переставить кресло к окну и, когда тот выполнил его приказ, опустился в него, безмолвно наблюдая за действиями священника. Мысленно же мужчина вновь возвратился к своим размышлениям. От воспоминаний о первой встрече с Питером и рассуждений о будущем мысли герцога плавно перетекли в другое русло. Энтони вдруг припомнил смерть своих родителей, первую похоронную процессию, увиденную ещё детстве, любимую собаку, которая умерла семь лет назад, и многие другие смерти, которых в его жизни было предостаточно. Он даже не смог припомнить, с каких пор стал относиться к смертям окружающих с таким хладнокровием.       Но возможная гибель Питера что-то всколыхнула в его сердце, так что Энтони отчаянно цеплялся за ту надежду, о которой упомянул доктор Олфорд. Шанс есть всегда… Так пусть же этот шанс достанется страдающему мальчику!       Священник тем временем закончил читать молитвы и, достав немного елея, помазал им больного. Терпкий аромат наполнил небольшую комнату, и Энтони невольно сжал кулаки: больше всего на свете он ненавидел собственное бессилие, которое сейчас ощущал невероятно остро.       — Я закончил, Ваша Светлость, — ровным и даже несколько сухим голосом сообщил декан. — Не желаете ли поисповедаться, Ваша Светлость, мне кажется…       — Нет, — резко ответил герцог, не желая дослушивать священнослужителя: никому из столицы, кроме доктора Олфорда, он не доверял, всегда помня о том, сколько стервятников хотели растащить состояние его семьи после смерти родителей. Да и не горел мужчина желанием рассказывать о том, что у него на душе, старому декану с иссохшей кожей: Энтони был уверен, что не вызовет у него сочувствия — практически каждый, кто слышал о Старке, смотрел на него с явным осуждением. Лишь Питер полюбил мужчину всей своей чистой душой, несмотря на брань в адрес герцога Кларинса, которую наверняка постоянно слышал от взрослых.       — Могу ли я хотя бы узнать о том, кем Вам приходится этот ребёнок? — спросил священник, явно оскорблённый резкостью именитого аристократа.       Герцог проигнорировал его вопрос, хоть и понимал, что уже к полудню весь высший свет будет осведомлён о Питере, приказав:       — Проводите преподобного отца и заплатите за молитвы. И перенесите кресло ближе к кровати.       После ухода священника комната опустела — практически все слуги за поздним часом отправились отдыхать, оставляя своего господина наедине с принесённым им ребёнком. Лишь одна девушка, приставленная смотреть за Питером, заглянула, чтобы дать больному лекарство по назначенному доктором расписанию, и вновь выскользнула в коридор.       Мальчик, утомлённый визитом декана, прикрыл глаза, но заснуть не смог. Кашель, лихорадка и боль в груди продолжали мучить бедного ребёнка со всей жестокостью, так что иногда герцог слышал тихие, надрывающие его сердце стоны Питера. Энтони хотел сказать что-то, что утешило бы мальчика, но не мог подобрать нужных слов. Поэтому лишь осторожно коснулся руки Питера, стараясь не напугать внезапным жестом. Но ребёнок, наоборот, вцепился в его ладонь, сжимая изо всех доступных ему сейчас сил, и еле слышно захныкал — даже чуть более глубокий вдох приносил ему боль.       В ту ночь герцог просидел с Питером до самого утра, и лишь когда первые лучи тусклого осеннего солнца появились на горизонте, мальчик смог ненадолго заснуть, а Энтони - отправиться к себе.       Доктор Олфорд пришёл проверить своего маленького пациента ближе к обеду, и герцог Кларинс, немедленно оторвавшись от бумаг, которые разбирал у себя в кабинете, пошёл встретиться с ним, чтобы услышать о состоянии Питера. Доктор осматривал ребёнка с предельной осторожностью, помня о том, что даже неаккуратное прикосновение может причинить ребёнку боль. Мальчик выглядел всё так же плохо, как и вчера, но сон придал ему немного сил.       — Как он? — спросил у доктора Энтони, не заметив, как при этом задержал дыхание, боясь услышать самое худшее.       — Через несколько дней я ожидаю наступления кризиса, — наблюдая за Питером, которого кормила служанка, произнёс доктор. — Если он закончится благополучно, то мальчик выживет.       Герцог вздрогнул от этих слов и невольно взглянул на Питера. Тот, съев всего несколько ложек, вновь опустился на подушку, устало прикрывая глаза.       Все последующие ночи Энтони до самого рассвета просиживал рядом с мальчиком, безмолвно держа его за руку. Сначала он пытался всё-таки найти нужные слова утешения, но Питер чувствовал его присутствие, и этого ему было достаточно. Лекарство по предписанию доктора следовало давать по часам даже ночью, и мужчина, освободив служанку от этой обязанности в ночное время, сам поил мальчика горькими настойками и менял на лбу холодный компресс.       В такие минуты перед Энтони возникал образ отца, два месяца неотлучно находившегося рядом с болеющей Марией. Суровый и жёсткий, тогда Говард удивлял окружающих необыкновенной заботой и нежностью, которые дарил жене. Он словно чувствовал, что уже совсем скоро болезнь заберёт его любимую.       К концу недели, в течение которой Питер находился в доме герцога, Энтони привык после дневных дел идти в комнату мальчика, куда велел подавать им обоим ужин. Аппетит у Питера практически отсутствовал, но ради своего благодетеля ребёнок послушно старался съесть хотя бы немного, после чего ждал, пока слуги уйдут из комнаты, и робко протягивал горячую от лихорадки ладонь Энтони. Поэтому когда герцог сообщил ему, что этим вечером он вынужден отправиться на королевский бал, мальчик сильно расстроился, хоть и старался не показывать это.       — С тобой будет Аннабель, — мягко успокаивал ребёнка мужчина, потрудившись даже узнать имя служанки, которая следила за Питером, — я приеду, как только смогу оттуда уйти. Обещаю.       — Спасибо, — слабым голосом произнёс мальчик и зашёлся в сильном кашле.       Энтони сдержал обещание и улизнул с бала при первой возможности, хоть это и произошло уже после полуночи. Мужчина чувствовал себя невероятно уставшим — практически каждый из высшего общества пытался выяснить правдивы ли слухи, будто герцог Кларинс привёл в свой дом какого-то ребёнка. Лишь многолетние опыт и выдержка помогли аристократу не сорваться и вежливо избегать ответа на преследующий его вопрос. Но стоило мужчине вернуться домой, как вся его усталость исчезла без следа — лихорадка Питера усилилась, и он снова начал бредить. Слуги, согласно приказу господина, немедленно послали за доктором, который должен был приехать с минуты на минуту. Энтони, как был в парадной одежде, так и помчался в комнату своего найдёныша.       Питер лежал с широко раскрытыми глазами и, как и в прошлый раз, звал отца. Герцог метнулся к нему, проигнорировав стоящее рядом с кроватью кресло, и схватил за руку, вглядываясь в тонкие детские черты. На мгновение ему вдруг показалось, что он смотрит на лицо умирающей матери, и глаза защипало от слёз. Мужчина крепко зажмурился и зашептал горячую мольбу, не замечая ничего вокруг.       Очнулся герцог от того, что кто-то тронул его за плечо. Подняв голову, он разглядел уставшее, даже измученное лицо доктора и толпящихся у входа в комнату слуг, среди которых был и кучер Джон, яро привязавшийся к «солнечному мальчонке». Не решаясь взглянуть на Питера, Энтони сумел лишь тихо вымолвить:       — Он…? — и замер, ожидая приговора врача.       Серые глаза доктора Олфорда посветлели, и мужчина, улыбнувшись другу, радостно сообщил:       — Кризис прошёл благополучно. Питер будет жить.       Энтони почувствовал, что на мгновение разучился дышать — так сильно клокотали в его душе эмоции. На глаза снова навернулись слёзы, и, чтобы никто их не заметил, герцог спешно повернулся к Питеру.       Мальчик спал, впервые за долгое время не терзаемый кашлем. Его грудь мерно вздымалась, и Энтони его уже намного более глубокое дыхание показалось лучшей музыкой на свете. Замявшись на секунду, мужчина протянул ладонь и дотронулся до лба ребёнка, желая самому убедиться в том, что жар и правда спал. Питер, почувствовав во сне его руку, прижался к ней теснее, а затем вдруг улыбнулся, что-то неразборчиво прошептав.       Со стороны слуг, увидевших это, послышались вздохи умиления, среди которых слышались причитания кучера о том, как много натерпелся бедный ребёнок. Женщины были с ним полностью согласны и наперебой начали обсуждать, какими лакомствами им перво-наперво следует порадовать милого мальчика, за которого они все очень переживали.       Вслушиваясь в разговор прислуги, позабывшей о присутствии хозяина, герцог понял, что Питер, сам того не осознавая, стал любимцем всех обитателей этого дома. Поразмыслив, Энтони решил, что это обстоятельство ему только на руку — было бы намного сложнее, возненавидь челядь слепого ребёнка, который не мог защититься от произвола окружающих.       Потянувшись поправить на Питере одеяло, мужчина понял, что так и не ответил ни на один вопрос, который мучил его неделю назад. Но, вглядываясь в расслабленное лицо спящего ребёнка, герцог решил, что не очень-то ему и нужны эти ответы. Вместо того, чтобы ломать голову, он лучше будет жить настоящим и заботиться о мальчике, что стал солнцем в его тусклой жизни. И горе тем великосветским стервятникам, которые попробуют посягнуть на его спокойствие — происхождение Питера не имеет для Энтони никакого значения, а посторонних это тем более не должно касаться.       — Смотрите, — ворвался в мысли герцога голос одной из служанок. Герцог обернулся и увидел, что на улице наконец-то закончился затяжной ливень.