Часть 1

      Мелкий дождь, не прекращавшийся уже несколько дней, ещё больше погружал улицы Лондона в ту унылую, тоскливую атмосферу, от которой хотелось немедленно сбежать подальше, потому как иначе эта самая тоска обязательно поселится в самом сердце. Обычно высшее общество так и делало — уезжало до самой поздней осени в свои загородные владения, а при возможности оставалось в них и на более длительный срок. Простому люду такое было не по карману, вот и приходилось ютиться в грязных домах, коими иногда оказывались даже сараи и амбары, и дышать ужасным воздухом английской столицы.       Лето в этом году выдалось особенно жарким, отчего город окутал неимоверный смрад, состоящий из испарений Темзы и запаха нечистот. Из-за этой неприятной оказии в Палате общин даже пришлось вымочить занавески в хлорке, прежде чем повесить их на окна, чтобы благородные господа смогли провести заседание. Поэтому зарядивший в конце августа мелкий дождь с одной стороны был спасением, а с другой — напоминанием простому народу о его незавидной доле.       Герцог Кларинс Энтони Эдвард Старк в последние несколько лет не так часто появлялся в столице — ему не нравилось видеть серость и унылость Лондона, а также созерцать бедняков, перебирающихся в город из своих деревень в поисках работы, — и он предпочитал жить в одном из своих многочисленных дворцов, в котором частенько устраивал роскошные балы и приёмы.       В этот раз герцог всё же решил приехать в столицу, чтобы лично проконтролировать спуск своего нового корабля на воду и отправку новых товаров в другие страны. Управляющий, которого Энтони даже не подумал уведомить о своём приезде, лез из кожи вон, чтобы хоть как-то скрыть свои огрехи от не терпящего воровства и злоупотреблений господина. Ему было невдомёк, что герцог практически сразу решил выгнать бесполезного слугу, и теперь просто наблюдал за «театром одного актёра».       Возвращался из порта Энтони уставшим и вымотанным — пустая болтовня управляющего и тупость рабочих, которые стали обращаться с товаром с надлежащей бережностью только после того, как герцог пригрозил ничего не заплатить за погрузку, совершенно не способствовали хорошему настроению мужчины. Поэтому сейчас Энтони мечтал поскорее оказаться дома, принять ванну и расслабиться в библиотеке с бокалом хорошего вина.       Герцог так замечтался о предстоящем отдыхе, что от внезапной остановки кареты завалился вперёд. Кучер на улице громко выругался, успокоил лошадей и поспешил осведомиться о здоровье своего господина. Энтони отмахнулся от его извинений и вышел из кареты, чтобы узнать о том, что произошло.       На дороге, прямо в луже, барахтался мальчик лет восьми на вид. Его грязная, местами порванная одежда висела на худеньком тельце мешком, хоть и была ему явна мала — штаны были коротки и не прикрывали даже половины голени.       Но вот мальчик нашарил руками более сухое место и, сев, взглянул на дворянина большими карими глазами. Энтони так поразил его чистый, ясный взгляд, что он не сразу понял, что сказал ребёнок — обычно даже у совсем маленьких детей из бедных районов был тяжёлый, порой даже какой-то безжизненный взгляд, который оживал только при виде денег или еды.       — Простите меня, господин, я искренне сожалею, что помешал Вашей поездке.       Кучер начал было браниться на мальчика, но герцог прервал его, грозно взглянув тёмными глазами, и, к огромнейшему удивлению слуги, помог ребёнку подняться. Никогда позже Энтони не сможет объяснить себе, почему захотел дотронуться до маленького грязного оборванца, в то время, как не терпел прикосновений ни от кого, кроме нескольких близких ему людей.       Мальчик же, обретя под ногами опору, одарил мужчину такой широкой улыбкой, что герцог невольно подумал, что этот ребёнок «не от мира сего» — дети, с самых ранних лет работающие практически наравне со взрослыми, чтобы помочь своей семье, рано прекращали так искренне и непринуждённо улыбаться. Но прежде чем Энтони сумел утвердиться в своей мысли, к ним подбежал мальчик лет пяти и начал низко кланяться.       — Ваша Светлость, простите! Питер у нас калека, ничегошеньки не видит, что с него взять? Не гневайтесь, Ваша Светлость!       Второй ребёнок тоже был одет в старую поношенную одежду, но в отличие от мальчика, которого он назвал Питером, она была ему более менее впору и не выглядела, как мешок. Сам мальчик был крепкого телосложения и не пугал такой бледностью и худобой, как старший ребёнок, отчего герцог сделал вывод, что ему явно перепадает больше с обеденного стола.       — Ваша Светлость? — чуть удивлённо произнёс Питер и, вместо того, чтобы почтительно склониться перед герцогом, устремил на Энтони взгляд красивых, но слепых карих глаз.       Второй мальчик тут же больно пихнул его в бок и запричитал тем самым голосом, на который переходили все оборванцы, когда хотели чего-нибудь выпросить у господ или желали, чтобы у тех от болтовни разболелась голова, и сиятельные особы поскорей отпустили их с миром:       — Ваша Светлость, простите его! Он ведь только неделя, как из деревни приехал, о порядках-то и не знает, — и, схватив Питера за одежду, дёрнул вниз, заставляя старшего мальчика склониться в неуклюжем поклоне, — Вы уж не гневайтесь на него, дурака, а мы его научим, как нужно уважать господ…       — Как давно ты потерял зрение? — спросил у Питера герцог, не обращая никакого внимая на болтовню другого ребёнка.       — Три года назад, Ваша Светлость, — на удивление без робости или какого-либо подобострастия ответил худой мальчик, и грустно улыбнулся уголками губ. — Наш сосед тогда сильно напился, а я случайно попал ему под руку. Он рассердился и ударил меня по голове. Дальше я, наверное, потерял сознание, потому что ничего больше не помню, а как очнулся, то понял, что ничего не вижу.       Энтони внимательно слушал рассказ маленького слепого, краем глаза следя за младшим мальчиком, который кидал на него настороженные взгляды, не ожидав, что один из самых богатых людей в стране станет расспрашивать какого-то уличного оборванца.       — Кем ты ему приходишься? — задал вопрос второму ребёнку Энтони. Почему-то ему стало интересно узнать об этом слепом подробнее.       — Кузеном, — немного растерянно ответил пятилетний мальчишка и вновь затараторил, просчитывая в уме, сумеет ли он извлечь из разговора с герцогом Кларинсом какую-нибудь выгоду, — Питер ещё в раннем детстве остался сиротой и жил с дядей и тёткой по отцовской линии, но те померли несколько месяцев назад. Других родственников у него нет, вот и отправили его из деревни к нам: моя матушка приходится двоюродной сестрой его покойной матери.       Энтони неопределённо кивнул и, бросив младшему мальчику несколько монет, залез в карету. Он утолил свой интерес и не видел смысла более здесь задерживаться: Питер был одним из многочисленных детей, которым не повезло стать калеками. Такие дети не могли принести пользу семье, оттого о них заботились в последнюю очередь — именно этим и объяснялась сильная худоба ребёнка. Единственным выходом для мальчика было просить милостыню, но среди попрошаек была страшная конкуренция, с которой Питер наверняка и столкнулся сегодня: он забрёл на чужую территорию и местные попрошайки «проучили» пришлого мальчишку, под конец вышвырнув на дорогу, где тот попал под колёса кареты и лишь чудом не пострадал.       И тем не менее, столь чистый взгляд ребёнка, на долю которого выпало столько бед, не мог не притягивать. Энтони за свою жизнь повидал всякого, в том числе и множество людской грязи и непотребств, а в некоторых и сам принимал участие, поэтому сейчас в его сердце проснулась жалость к слепому мальчику. Не слишком религиозный, мужчина впервые за много лет искренне пожелал, чтобы Господь сохранил этого чистого ребёнка от надругательств жестокой судьбы.       Целую неделю, в течение которой герцогу Кларинсу пришлось организовать несколько деловых встреч со своими партнёрами и посетить пару приёмов столичных влиятельных особ, Энтони никак не мог выкинуть из головы взгляд Питера. Что-то было в этом ребёнке такого, что считавшему себя прогнившим человеком герцогу резко опротивели и пьяные кутежи, и развлечения с распутными женщинами.       Знакомые и товарищи по развлечениям связывали хмурое настроение герцога с его приездом в столицу из любимого дворца и плохой погодой. Мужчина отмахивался от них и старался больше заниматься делами, чтобы найти хоть какое-нибудь душевное равновесие, но взгляд карих глаз следовал за ним по пятам.       Поэтому, когда герцог возвращался из дома своего партнёра и увидел на одной из улиц знакомую худенькую фигурку, то выпрыгнул из кареты практически на ходу, не дождавшись, пока кучер окончательно остановит лошадей.       Энтони не знал, зачем захотел встретиться со слепым мальчиком ещё раз, наверное, подумал, что после точно перестанет вспоминать этого ребёнка. Слова не шли, и герцог чувствовал себя крайне глупо, стоя перед попрошайкой на углу пустой из-за дождя улицы. Но Питер почувствовал его присутствие и, вскинув голову, спросил всё тем же звонким голосом, который мужчина запомнил с их первой встречи:       — Кто здесь?       — Это я, — почему-то тихо ответил герцог, чувствуя, как намокает его плащ.       — Ваша Светлость? — узнал голос аристократа мальчик и в удивлении вскинул брови, — зачем Вы здесь?       Энтони и сам не знал ответа на этот вопрос. Весь его привычный уклад разрушился из-за какого-то слепого попрошайки. Герцог подумал, что должен чувствовать раздражение или даже злость от этого, но почему-то не чувствовал. Вчера мужчина отказался пойти на приём к старому знакомому и заперся в каминной, предаваясь воспоминаниям, когда он сам был невинным ребёнком, не узнавшим грязную сторону жизни. Наверное, встреча с Питером пробудила те крохи нравственности, которые остались в нём после шальной молодости и ранней смерти родителей.       — Я хотел узнать, как ты, — после долгой паузы ответил герцог и увидел, как губы мальчика тронула лёгкая улыбка.       — Спасибо за беспокойство, Ваша Светлость. Благодаря Вашей щедрости мы смогли хорошо питаться всю эту неделю, а тётушка даже наливала мне больше похлёбки, чем обычно. Ещё я смог найти это место, чтобы просить милостыню, и никто не выгоняет меня отсюда, так что дядя больше не бранится на мою бесполезность.       Странно, но болтовня Питера не утомляла и нисколько не раздражала. Энтони внимательно слушал слепого мальчика, не обращая внимания ни на мнущегося у кареты кучера, ни на усилившийся дождь. Очнулся лишь, когда Питер неожиданно вздрогнул и громко чихнул. Не совсем понимая, что делает, герцог снял с себя плащ и, накинув его на ребёнка, пошёл прочь, бросив мальчику на прощание:       — Береги себя и… И улыбайся чаще.       Уже залезая в карету Энтони услышал, как Питер крикнул ему в ответ:       — Спасибо Вам. Вы очень добрый человек, я каждый день молюсь о Вас Господу.       — Трогай, — резко приказал замявшемуся кучеру герцог и скрылся внутри кареты, отворачиваясь от окна. Он надеялся, что кто-то из семьи Питера скоро придёт за ним, и другие попрошайки не отберут у мальчика его плащ, в карман которого он положил несколько золотых монет. Если тётка Питера сумеет правильно распорядиться этими деньгами, то они смогут некоторое время прожить вполне достойно, что означало, что к слепому ребёнку будут относиться немного лучше.       В последующие пару месяцев Энтони часто приказывал ехать именно той улицей, на которой просил милостыню Питер. Как и сказал мальчик, его и правда не выгнали отсюда другие попрошайки, а судя по наблюдениям герцога, прохожие нет, нет да и бросали монетки улыбчивому мальчику. Внешний вид ребёнка не сильно изменился — он всё ещё был худ, но после тайного подарка Энтони больше не выглядел таким уж заморышем. Видно, тётка мальчика и правда стала кормить его чуть лучше, а ещё выдала одежду по его росту, хоть и явно с чужого плеча.       Сам герцог больше не подходил к Питеру, но всегда приказывал кучеру отнести мальчику несколько монет или купить для него что-то в ближайшей пекарне. Ребёнок всегда низко кланялся грубоватому Джону и дарил ему широкую солнечную улыбку, отчего ворчливый кучер постепенно привязывался к нему. Со временем он даже стал относить мальчику что-то от себя и всегда спрашивал своего господина не поехать ли им домой именно по улице Питера, даже если так получалось дольше.       Постепенно холодная промозглая осень вступала в свои права. Солнечные дни, радовавшие горожан в последнее время, окончательно уступили место пасмурным и серым. Тяжёлые грозовые тучи нависли над столицей, так что иногда казалось, будто они практически касаются земли.       В такую погоду люди по возможности старались сидеть дома, согреваясь у источника тепла. Герцог Кларинс велел слугам не экономить на дровах, но каждый вечер, устраиваясь у камина, думал о Питере — есть ли у семьи его тётки деньги на обогрев жилища? Выдали ли слепому мальчику тёплую одежду? Переживёт ли слабый ребёнок эти осень и зиму, которые обещались быть особенно холодными?       Джон ежедневно ездил к мальчонке и докладывал своему господину, что Питер выглядит сносно и всё так же солнечно улыбается прохожим. Мальчик уже запомнил кучера, частенько узнавая его по шагам, и всегда передавал низкий поклон герцогу, каким-то образом узнав, кому служит грубоватый мужчина.       Но в один из дней мальчик не обнаружился на своё месте. Энтони предположил, что сегодня ему позволили остаться дома, так как в этот день воздух был особенно холодным. Но ни завтра, ни в последующие дни Питер не появился, а его место быстро занял какой-то кривой пройдоха с хитрыми и маленькими, словно у крысы, глазами.       Энтони выждал четыре дня и велел слугам поспрашивать о слепом мальчике среди городской шпаны. Мужчина и сам не знал, почему вдруг заволновался о судьбе калеки, ведь разум твердил, что шанс вновь увидеть на улице ребёнка был минимален — в трущобах крепкие, здоровые мальчишки не всегда могли прожить долгую жизнь, что уж говорить о Питере. Но герцог всё равно ждал вестей от своих слуг, нервно расхаживая по кабинету и даже не притрагиваясь к скопившемся делам.       Посланные прибыли ближе к вечеру, когда по окнам забарабанил холодный осенний дождь, а улицы окончательно опустели.       — Ну! — нетерпеливо прикрикнул на слуг Энтони и тут же внутренне одёрнул себя: негоже так нервничать из-за какого-то калеки — если растрачиваться на каждого встречного, так и в могилу раньше времени сойти можно.       — Заболел мальчишка, о котором Вы просили узнать, Ваша Светлость, — ответил один из посланных на поиски слуг, пока остальные недоумённо переглядывались между собой, не понимая, с чего бы это их господину понадобился калека из трущоб. — Четвёртый день в горячке мечется, скоро уж, говорят, отдаст Господу свою душу.       Герцог грозно рыкнул и, крикнув говорившему, чтобы показывал дорогу, велел кучеру немедленно запрягать карету. Энтони клял себя за медлительность и в то же время даже не представлял, зачем собрался в квартал городской нищеты. Что он будет делать, когда увидит заболевшего мальчика? Мужчина не знал ответа на свой вопрос, но то доброе, что вложила в него мать и что пробудил Питер, требовало хоть что-то сделать для милого солнечного ребёнка.       Энтони не запомнил, насколько быстро они добрались до дома, где, как разузнали слуги, ютилась семья Питера. Дождь немилосердно хлестал лицо герцога, когда тот вышел из кареты, словно бы прося мужчину не входить в ветхое здание и не нарушать зыбкий покой его жильцов. Но Энтони не привык отступать в последний момент, а потому решительно толкнул дверь и тут же закрыл нос рукой — запах в доме был не самый приятный.       Шагнув в первую же комнату, герцог ужаснулся открывшейся ему картине: в не слишком большом помещении набились, как сельди в бочке, двенадцать человек — три семьи, — а на грязных матрасах вперемешку спали лица как мужского, так и женского пола. Везде, куда только хватало взгляда, была жуткая грязь — жильцы постоянно менялись и, уходя, не заботились, чтобы убрать за собой. Новые же постояльцы не знали, надолго ли задержаться в этом месте, и тоже не спешили отчищать свой угол. Боковым зрением Энтони, кажется, заметил прошмыгнувшую вдоль стены крысу.       Обведя глазами замерших при виде дворянина жильцов, герцог вдруг наткнулся на какие-то тряпки в дальнем углу и, разглядев среди них знакомые кучерявые волосы, к своему ужасу понял, что именно в таких условиях единственные родственники Питера бросили его умирать.       В два шага преодолев расстояние до мальчика, мужчина сдёрнул с него выцветшее дырявое одеяло, которое сейчас больше было похоже на лоскут древней ткани. Ребёнок тихо застонал и, повернув голову, открыл слепые глаза, казавшиеся на осунувшимся бледном лице ещё больше.       — К… кто? — еле слышно прохрипел мальчик, и Энтони уловил, как он съёжился, видимо подумав, что кто-то пришёл попрекать его за бесполезность.       — Это я, — голос отказывался слушаться, но мужчина заставил себя произнести эти два слова не громко, но уверенно.       — Ваша Светлость? — удивление так сильно отразилось на лице болеющего ребёнка, подумавшего, что голос герцога ему почудился из-за болезни, что Энтони пришлось подтвердить своё присутствие:       — Да.       — Неужели это мне не чудится? — Питер вдруг широко улыбнулся, и мужчина вспомнил, как кучер много раз говорил, что улыбка этого калеки способна заменить солнце в ненастные дни. — Ваша Светлость, я так рад, что могу вновь услышать Ваш голос перед смертью. Я ждал Вас все эти дни, хоть и понимал, что недостоин такой милости, — мальчик громко закашлялся, и герцог осторожно взял его за руку, не зная, что ещё сделать в такой ситуации. — Я каждый день молился за Вас, как молился и о моих покойных матушке, отце, тётушке Мэй и дяде Бене. А теперь я ухожу к ним, но всё равно буду молиться о Вас, Ваша Светлость.       Хриплый кашель вновь прервал речь Питера, звучащую в абсолютной тишине. Остальные жильцы слишком привыкли видеть подобную смерть на каждом шагу, их скорее удивило внимание столь сиятельной особы к слепому безродному мальчишке. Энтони же не мог заставить себя прервать такую искреннюю речь ребёнка, ставшего спасительным светом в его однообразной разгульной жизни.       — Ваша Светлость, — вновь зашептал мечущийся в горячке Питер, — я… я так хотел сделать в этой жизни хоть что-то хорошее… хоть что-то… что-то… Папенька? Папенька, возьми меня на руки!       Энтони вздрогнул и чуть встряхнул начавшего бредить мальчика.       — Питер, — впервые позвал он ребёнка по имени.       — Папенька… — не прекращал шептать мальчик, зовя покойного отца то еле различимым шепотом, то тихо вскрикивая в пустоту, — папенька, родимый, — и вдруг крупная слеза покатилась по ярко-красной от лихорадки щеке Питера, — забери меня, папенька…       Услышав слова мальчика, герцог словно очнулся ото сна и, схватив ребёнка на руки, кинулся прочь из грязного дома. Выбежав на улицу, он изо всех сил, стараясь перекричать льющие с неба потоки воды, крикнул кучеру:       — Гони! — и, оказавшись внутри кареты, взмолился, чтобы единственный человек, полюбивший его, несмотря на все грехи, остался в живых.