Глава 16. Оковы чувств.

♪Inside (Slowed+Reverb) — Notan Nigers♪

      Один.       Леденящий мрак сомкнулся вокруг тела, словно погребая его заживо. Холод пронизывал до костей, сковывал разум и остатки бренной души. Страх или тревожность, а то и вовсе растерянность — что-то давящее стягивало сердце, погружая в мучительную тревогу.       Два.       Бесконечная пустота, навлёкшая беспокойство, сжавшее тисками сердце, заставила содрогнуться от пронизывающего холода. Эвтида уже не чувствовала своего тела, будто растворилась во мраке, превратившись в бесплотную, оторванную от земли субстанцию.       Три.       Бесконечная пустота вокруг давила, ввергая в отчаяние. Ни единого огонька, ни намека на жизнь — лишь беспросветный, гнетущий мрак со всех сторон. Эва отчаянно пыталась вспомнить, что было до этого, но воспоминания ускользали, как песок сквозь пальцы.       Интересно, там, где она находилась сейчас, её всё ещё звали Эвтидой?       Возможно, здесь у неё было иное имя, иная душа, иное мышление? Ибо отчего счёт в голове не помогал времени идти, а сердцу — биться.       Её Ка бесследно блуждала в поисках загробного мира, знала же, что необходимо добраться до Анубиса, пройти все семь испытаний и предстать пред судом Осириса. Эве так хотелось попасть в поля Иалу, найти истинный оазис в царствании Дуата, ибо сердце отчего-то помнило: предыдущий оазис забрал её кровь. Алые капли оросили пески, испачкали озеро. Частицы её души, возможно, навсегда остались там, где она провела последние мгновения жизни.       Эвтида напрягала зрение, пытаясь различить хоть что-нибудь в непроницаемой тьме, но её взор упирался лишь в бездонную пустоту. Она чувствовала себя потерянной, оторванной от всего, что было дорого, словно сама растворилась в этом леденящем холоде. Боль и горечь сдавливали грудь, вызывая желание сломаться, отдаться во власть отчаяния. Однако, в момент, когда чувства утопии заняли иные — более стойкие и необходимые, Эва уловила слабое мерцание вдали. Осторожно подняв голову, она увидела, как из тьмы проступил знакомый силуэт.       Слишком яркий для этого места. Слишком неправильный.       Тьма озарилась светом из-за знакомой фигуры в белых одеяниях, взгляд скользнул по хрупким плечам, обрамлённым пепельными — точь-в-точь как у сына — волосами, и остановился на таких же голубых омутах. Эва вытянула руку, чтобы прикрыть глаза от яркости и провалилась в воспоминания о том, как оказалась здесь.       Амен. Слова о любви. Клинок. Кровь. Доверие, рассыпавшееся в один миг. И ненависть, поселившаяся под рёбрами.       Её уже несуществующее сердце будто бы забилось чаще от воспоминаний, так резко причинившим боль. Только вот если она была мертва, как могла ощущать подобное? И почему никто не предупреждал, что после смерти легче не становилось?       — Здравствуй, Эва, — голос Нэйлы — наречённой Белой Лилией после смерти и известной, как самая сильная шезму, убитой мужем-охотником, заставил Эвтиду прийти в себя.       Свет Белой Лилии уже не ослеплял, а собственная Ка целиком вернулась в тело. Она принесла в сердце ненависть, подселяя её в самый эпицентр и заставляя зудеть кожу.       — Нэйла, — Эва кивнула, понимая, что мать Амена скажет сегодня многое из того, что она не желала бы слышать. — Помогаешь Анубису провожать души в Дуат?       Белая Лилия усмехнулась и отрицательно качнула головой. Она всё ещё слишком сильно напоминала Эве Амена, поэтому шезму отвела взгляд, не желая думать о том, кому она возжелала мстить. Эвтида точно знала, что когда-нибудь дождётся его смерти и достанет в Дуате, не даст ему спокойной жизни среди полей Иалу.       Она его уничтожит. Это был лишь вопрос времени.       — Я предупреждала тебя, помнишь? И ты всё равно не послушала. Не убежала, когда выпал шанс и...       — Да, — Эвтида грубо перебила Нэйлу, скрестив руки на груди. — Я всё помню. Да, доверилась, да, сглупила и вернулась к нему, полюбила, ослушалась ваших предосторежений. Давайте забудем о причинах моей погибели и перейдём к более важному вопросу. Зачем вы здесь?       Белая Лилия склонила голову набок. Эва, вновь распознав жест своего убийцы, глубоко вздохнула, прикрывая глаза.       Исфет, как прекратить чувствовать эту назойливую боль, разъедающую грудную клетку?       — Ох, милая девочка, — в сочувствующем голосе Нэйлы Эвтида не желала распознавать поддержку.       Она лишь вспомнила их прошлый разговор.

~

— Не ты вонзила в него нож. Не ты желаешь ему смерти, но, поверь, каждый новый день, проведённый подле эпистата, уничтожает его, а последствия вашей близости станут необратимы, — Нэйла отступила назад, устремляя взгляд в сторону и перешла на шёпот, словно кто-то мог подслушать их разговор. — Ты станешь его погибелью, а он — твоей. Эва сглотнула горечь, скопившуюся в горле комом, не находя слов, чтобы ответить. — Ты наверняка мечтаешь о той нежности, что тебе снилась, — Нэйла грустно усмехнулась, покачав головой. — Он никогда не будет нежен с тобой, Эва. Он сын своего отца, и я уже успела уколоться о свои мечты, разбившись о суровую реальность. Ваш союз никогда не будет одобрен Фараоном или богами, ты просто потеряешь время, а после повторишь мой путь, предупреждая других Шезму быть осторожнее, когда он убьет тебя. — Но он не... — резко прервала её Эвтида, желая, чтобы поток подобных слов остановился. Вот только она совсем не знала, что сказать. Что он не убьет её? Глупости. Исфет, какие же это глупости. Он ведь сам поклялся собственноручно её казнить, когда с хворью будет покончено. — То-то же, — прошептала Нэйла, читая на лице Эвтиды все предательские эмоции. — Не позволь вам погубить друг друга. Беги как можно дальше, когда ещё хоть раз предоставится подобный шанс. Белая Лилия внезапно стала отдаляться и угасать прямиком на глазах, но Эва вскинула руку, отчего-то желая задать ей ещё множество вопросов. — Нэйла... — Беги, Эва. Беги, не разбирая дороги! И никогда не возвращайся к нему.

~

      От затянувшейся тишины стало неловко. Эвтида не заметила, как обронила прозрачную каплю слезы, хотя, казалось бы, бесплотный дух не должен был уметь плакать.       — Я должна извиниться перед вами, — шёпотом произнесла она. — Вы были правы. Во всём. Не стоило влюбляться во врага, но, Исфет, как же... как же...       — Хотелось, — закончила за Эву Белая Лилия, кивая. Она подошла чуть ближе, касаясь плеча в утешительном жесте. — Он сын своего отца. Он беспощаден, жесток и решителен. Однако, это я должна извиниться перед тобой, дитя.       Эва удивлённо вскинула взгляд, полный читающегося вопроса на Нэйлу и увидела улыбку на фарфоровом лице.       — Я была не права, когда говорила, что он никогда не будет с тобой нежен. Он был. Всегда рядом с тобой был учтив, заботлив и проницателен. Он полюбил тебя, и никакие преграды над чувствами его не властны.       Эва дёрнулась, желая освободиться от касания Нэйлы, но Белая Лилия перехватила её за предплечья, а после дотронулась двумя руками до лица, мешая крикнуть во всё горло: «Он убил меня! По приказу Фараона убил! И я его за это уничтожу!»       — Я во многом была не права, Эвтида. Но и ты, поверь мне, тоже.       Слова сбивались в одно сплошное мессиво, вставшее посреди горла комом, не позволяющим издать ни звука. Эва свела брови в мольбе, надеясь высвободиться или хотя бы сказать хоть слово.       — Сил более удерживать тебя у меня нет. Я лишь хотела попросить передать сыну, что очень им горжусь и люблю, — Белая Лилия вдруг стала излучать свет гораздо сильнее, чем раньше, с каждой минутой он слепил всё больше, норовя Эву уснуть. — Я верю, что вы сможете всё исправить. И я вам с этим помогу, помни. Помни, когда решишься на главное.       Свет, слепящий глаза, больше не казался неестественным или чрезмерно белым, однако Эве очень сильно хотелось поскорее прекратить на него смотреть. Она резко дёрнулась, перемещаясь в положение «сидя» и поняла, что слепило её ничто иное, как солнце.       Исфет, проклятое солнце пустыни. Горящее в самом центре небосвода, такое палящее, горячее и... настоящее.       Эва, до конца не осознавая причину, по которой вдруг стала ощущать тепло вместо леденящей прохлады, огляделась. На горизонте, где ярко-голубое небо соприкасалось с землёй, виднелись золотистые пески пустыни. Такие привычные, давно ставшие родными, даже успевшие надоесть.       Так выглядели поля Иалу? Разве таким был Дуат? Отчего тогда она боялась сюда попасть, если ничего не изменилось?       — Эва! Ложись скорее обратно, тебе ещё противопоказано делать такие резкие движения!       Знакомый голос отчего-то эхом раздавался в ушах. Интересно, это призраки прошлого беспокоили её во время знакомства с новым домом?       — Эва! — тёплые ладони с нежностью обхватили плечи, возвращая шезму рассудок.       Она неверящим взглядом всматривалась в лицо лекаря Ливия, не осознавая, то ли он решил посетить загробный мир вместе с ней, то ли она сама уже совсем потеряла ясность ума.       — Тебе нужно попить, — Ливий бросился срывать с пояса бурдюк, а взгляд шезму прошёлся по ближайшим местам.       Озеро. Пески. Та самая пальма...       Она не была в Дуате. Ни она, ни её Ка. Всё осталось здесь, в собственном оазисе, где когда-то обнимающий её Амен вонзил в неё клинок, рассыпая в прах все надежды и желания. Всю подлинную веру в его благодетель.       Её спас старый знакомый Ливий. И только ему она могла быть благодарна за то, что теперь совершит задуманное.       Она сможет отомстить эпистату и забрать у него то, чего не отнял у неё он сам.       Жизнь.       — Ливий, — произнесла Эва, будто пробуя собственный голос на вкус.       Он был воистину отвратительным. Горло пересохло, как и губы, покрывшиеся корочкой. Эва с радостью приняла предложенный бурдюк и жадно принялась глотать воду. Кажется, вкуснее за всю жизнь она ничего и не пробовала.       Покончив с оживляющей влагой, шезму бросила взгляд на перевязанный бок. Надо же, ей удалось выкарабкаться даже из этой передряги. Странно, что радости не было. Лишь одна навязчивая мысль, которая не давала покоя.       — Как долго я была без сознания?       — Несколько дней, — дружелюбно ответил лекарь. — Рана оказалась не смертельной, вот только тебя что-то другое не отпускало, будто боги удержать хотели, не давали очнуться.       — Не Боги, — прошептала Эва себе под нос, не позволяя Ливию услышать. — Куда охотники ушли?       — В Мемфис, разумеется. Эпистату доложить было необходимо о задании выполненном, да и отряд не свой спровадить.       Эвтида кивнула. Осмотрела тряпки, которыми была укрыта и вздохнула, прикрывая глаза, подставляя лицо солнцу. До чего же приятно было ощущать его лучи, столь нежно обогревающие кожу.       — Еда готова. Платья тебе на выбор тоже имеются. Как чувствуешь себя, Эва? Как рана твоя?       Шезму обернулась на старого друга. Она вдруг решила сосредоточиться на боли, всё ещё слегка пульсирующей в районе бока, но каждый болевой импульс лишь напоминал о том, что она собиралась сделать с Верховным эпистатом, а от этого становилось легче.       — Всё хорошо, Ливий. Всё просто замечательно.       — Это радует, — лекарь улыбнулся и отправился к костру, где грелся горшочек с яствами. Пахло очень вкусно, и Эвтида точно не отказалась бы подкрепиться.       Заметив бордово-красный калазарис, она, долго не раздумывая, выбрала его, чтобы переодеться. Своим окрасом он напоминал капли крови, кои пролил Верховный эпистат, не в этом ли лучше всего было гнаться за его жизнью?       — Тебе нужно поесть, — посоветовал лекарь после того, как Эва украсила своё тело новым нарядом. Закрывая добрую половину грудей, ткани калазариса всё ещё оставляли место воображению, подчёркивая талию и позволяя наиболее эффектно выделять каждую особенность фигуры.       Она не отказалась от предложенного козьего мяса, с удовольствием съела и хлеб из ячменя, запивая молоком. Так Ливий просидел с ней до вечера, обещая рассказать всё что случилось накануне следующим днём, когда голова будет чище, а речи слаще.       Вот только, заметив торчащий из ножен у Ливия заострённый в форме полумесяца хопеш, Эва точно решила, что рассказа она не дождётся.       Так и получилось, ибо, проснувшись утром, Ливий заметил потухший костёр и отсутвие шезму.       Как жаль, что она утащила клинок раньше, чем услышала рассказ. Как жаль, что отправилась с ним отнимать невинные жизни.

***

♪ Tsurumi Island — Adib Mazlee ♪

      Амену отчего-то долго не получалось уснуть. Ему не мешали ни шумы, ни боли, ни ночные завывания животных. Что-то иное не давало ему провалиться в царствование снов — некое давящее на сердце волнение.       Он побывал в Мемфисе, получил снисхождение Фараона, доказав своими воспоминаниями жрецам то, что выполнил поручение. Укрепил своё право зваться Верховным эпистатом.       Вот только почему уже столько дней он не мог уснуть?       Никак не отгонял кровавые картинки убийства одной вездесущей шезму, которая завладела не только мыслями — сердцем. И кто припомнит ему хоть раз, когда он не спал после убийства черномагов? Такого в его жизни ещё не приключалось.       Амен торопился обратно, побывав в столице, знал, что должен вернуться в оазис. Его безропотно тянуло туда, где он оставил частичку своей души, и ничего поделать с этим не мог.       Она манила. Влекла. Заставляла его переживать и не спать ночами. Исфет, а если и погибла, то забрала бы его с собой в Дуат, и он ведь, словно верный пёс, наверняка отправился бы следом. Приворожила, не иначе, всю душу из него вытянула, себе крупицы оставила.       И как он мог? Как посмел пойти следом за зовом сердца — столь неправильным, нелепым и просто-напросто запретным.       Как почти отказался от всего, что имел? Как голову свою сумел опустить во служение не Фараона, а любви сердца девичьего?       За детальными образами, которые отвлекли его от кровавых картинок, Амен ощутил, как сон опустился на него столь тёмной ночью. В личном шатре было тихо, прохладно и спокойно. И он поверить не мог, что расслабился настолько, что впервые за многие дни наконец мог позволить себе уснуть.       Знал же, что совсем скоро встретится с ней.       Хладный металл поцеловал шею, заставляя Верховного эпистата открыть глаза и разглядеть Эвтиду, аккуратно возвышающуюся над ним.       Знал. Но не думал, что настолько скоро.       — Скажешь хоть слово, лишишься жизни быстрее, чем кто-либо на помощь прийти сумеет, — прошептала она, грациозно перекидывая через него ногу и садясь сверху, на бёдра.       Амен не смог сдержать искренней усмешки, когда разглядел её хмурое от злости лицо, в котором так ръяно сквозила ненависть. Пусть Эва стремилась показать именно это чувство во всей красе, Амен знал, что таилось гораздо глубже, а от того, как будто позабыв о клинке на шее, приподнялся на локтях, отодвигая горлом хопеш.       Эва заметно дёрнулась, резко вдохнула, будто боясь в действительности перерезать ему глотку, однако вовремя спохватилась, вдавливая клинок чуть сильнее, когда Амен удобно устроился. Вновь натянула на лицо ту самую злость и нахмурила брови, не осознавая причину улыбки на его лице.       Думает, что сон видит?       Иначе отчего не удивляется тому, что жива?       — Не думал, что найдёшь меня быстрее, Неферут, — его ухмылку так сильно хотелось стереть с лица, но Эва отчего-то не спешила, чувствуя разгорающееся пламя внутри грудной клетки. И вовсе не от ненависти. — Знал же, ничего лекарю доверить нельзя.       — Ты... — Эва замялась, уличив упоминание Ливия, удивлённо вскидывая брови. — Боги. Ты знал!?       Амен бы кивнул, если не клинок, всё ещё с силой давящий на кожу.       — Думаешь, он сам бы по своей воле так легко оказался рядом? — Эпистат усмехнулся, едва склоняя голову набок, прямо как его мать, но вовремя остановился, дабы не пораниться. — Или полагаешь, что я способен допустить ошибку и позволить шезму выжить после моего клинка?       — Ты... — Эва невольно ослабила хватку, в один момент впадая в ступор от осознания. А после вновь нахмурилась. — Ты едва не погубил меня! И даже не предупредил, что планируешь устроить подобный фарс! Да ты... ты... — она едва заёрзала, заставляя Амена втянуть воздух сквозь сжатые зубы от напряжения, фиксирующегося между ног.       Ещё чуть-чуть, и Эва точно бы его ощутила.       Однако, бросив взгляд на её бок, он заметил окрасившиеся красной кровью тряпки, что скрывали порез, а от того, ловко увернувшись от клинка, одним уверенным, но незамысловатым движением перевернул Эвтиду, удобно укладывая на кровати, позволяя её лопаткам коснуться прохладной простыни, а сам возвысился сверху.       Ойкнув, Эва не заметила в какой момент уже лежала под эпистатом. Он ловко высвободил её ладонь от хопеша, забирая его и слегка покружил перед её лицом.       — А это мы уберём, чтобы никто не поранился, — проигнорировав её фырканье, он отложил клинок в сторону и, коснувшись пальцами кожи у раны на боку, напрягся. — Сколько раз ещё готова кровь на мои простыни проливать?       Эва, за секунду ощутив приливший к щекам румянец от воспоминаний о их совместно проведённой ночи, в которую она подарила ему всю себя, включая невинность, разобиделась на сказанное. Моментально среагировав, замахнулась, дабы наградить звонкой пощёчиной, но была перехвачена сильными ладонями. Амен, не долго думая, захватил и вторую руку, заводя их за её голову, дабы никто не пострадал.       — Отпусти меня! Отпусти сейчас же!       — Тшш, — шепнул эпистат, когда оказался рядом с уязвимой кожей живота, обжигая дыханием участки, на которых невольно начали появляться крошечные бусинки мурашек. — Ты же не хочешь разбудить других охотников. Они ночью сегодняшней гостей не ждали.       — Да как ты смеешь! — зашипела она от осознания, что совершенно бессильна. — Ещё недавно убить меня пытался, а теперь позволяешь себе подобную своевольность! Я убью тебя, Амен, слышишь? Ты пожалеешь, что не сделал этого раньше.       Эпистат глухо рассмеялся, стараясь быть тише, но не мог устоять перед её эмоциями. Заметил, как застыла, когда ощутила его поцелуй на коже возле раны, затихла. А он всё выше подниматься поцелуями начал и заметил, когда до ключиц добрался, как дыхание её вдруг стало прерывистее и чаще.       — Ты моя, помнишь? — прошептал в самые губы, когда замер напротив. — Только моя, Эва. Никогда бы убить тебя своими руками не смог, и боли причинять не хотел. Прости, что так вышло. Но только так жрецам Фараона мог воспоминания об убийстве твоём передать. Заранее с Ливием договорился, чтобы обучил меня, какие места на теле наиболее для клинка заострённого безопасны. Он научил, следом с Тизианом за мной отправился и помогать тебе начал, как только я охотников увёл.       Она долго всматривалась в голубые глаза эпистата, которые уже не казались глыбой льда. Вовсе нет. Скорее, Эва видела там целый небосвод — столь родной и полюбившийся ей. А аромат мирта и граната, проникший в лёгкие, и вовсе задурманил разум. То ли он был виной, то ли столь невинное лицо Верховного эпистата, при всех бывающего убйицей-монстром-злодеем, но такого уязвимого и открытого сейчас перед ней. Но Эва потянулась вперёд, согревая его всегда прохладные губы своими. Не думала, что сможет простить его так быстро, убить хотела, когда сюда шла, вот только вкус, концентрирующийся на губах, так сладко туманил мысли, что плевать она хотела на всё.       И это было так правильно. Исфет, так правильно и необходимо, что, кажется, ничего более нужного и не существовало на свете белом.       Амен обессилил. Опустился ниже, касаясь своим лбом — её. И прошептал так, словно ничего важнее сейчас и не было в его мыслях:       — Жить уже без тебя бы не смог. За тобой следом в Дуат бы отправился. Простишь мне эту боль, Эвтида?       Коснулся кожи у раны, шёпотом пообещал, что сейчас всё исправит, промоет, перевяжет. Отпустил её руки.       А Эва, обняв его и придвинув к себе, хотела, чтобы это мгновение длилось вечно.       Но как назло, вспомнив слова Белой Лилии, осознала, что именно их ждёт впереди.       И вовсе не могла предугадать: вдруг обещание Амена отправиться вместе с ней в Дуат им ещё понадобится…