Глава 2. Три дня до приговора

Я мою полы на коленях, словно каюсь. Обычная тряпка, выжатая в ведре с обжигающе ледяной водой – не ритуальное очищение, не медицинская стерильность. Нет ни чакры, ни мыла, что само убивает микробов, ни той лёгкой зеленоватой дымки, что некогда поднималась от моих рук, превращая все в операционную. Просто тряпка. Просто вода. Просто я, на четвереньках, облаченная в бесформенную, как погребальный саван, старую футболку Саске. В доме – удушающий коктейль из хлорки и пыли. Третий час я с остервенением натираю пол, но пыль, кажется, торжествующе оседает вновь, словно сама Коноха напоминает: ты теперь всего лишь обычная. Обычная женщина с руками, познавшими лишь бренное. Внезапный визит Сарады – без предупреждения, без стука. Ключ, как всегда. Слышу, как в генкане сбрасываются сандалии, как рюкзак, словно мешок с грехами, глухо шлёпается на пол. Обычно её "Тадайма!" сотрясает стекла. Сегодня – зловещая тишина. Не оборачиваюсь. Упрямо терзаю плинтус, под ногтями – чернота, будто въевшаяся грязь поражения. Откуда она? Не знаю. — Мама… — голос дочери надтреснут. Заставляю себя поднять взгляд. Она застыла в дверях кухни, израненная чунинской формой, с клеймом сажи на щеке, истекающей кровью повязкой на руке. В глазах – бездонный ужас, унаследованный от него. — Ты… моешь полы? — спрашивает так, словно увидела апокалипсис. Пытаюсь выдавить подобие улыбки. Получается жалко. — Кто-то должен. Она делает шаг, другой. Падает на колени рядом, хватает мои запястья дрожащими пальцами. — Руки ледяные… и в мозолях. Мама, у тебя никогда не было мозолей. Смотрю на свои ладони. Да, проступили кровавые следы труда. От тряпки, от ножа, которым вчера, словно варвар, кромсала овощи. От жизни, из которой вытекла чакра. — Все хорошо, милая, — говорю, как заведенная. — Просто… перерыв. Она не отпускает. — Я слышала… Весь отряд слышал. Говорят, тебя… навсегда. Вырываю руки. Встаю. Иду к раковине, машинально сполоснуть окровавленную тряпку. Вода окрашивается алой кровью – разорвала кожу на костяшках, даже не почувствовала. — Это ещё не решено, — бросаю в спину дочери. — Через три дня комиссия. — А если не снимут отстранение? Молчу. Потому что знаю ответ. Ночь опустилась, словно саван. Сарада давно спит – слышала, как мечется за стеной, убаюкиваемая кошмарами, пока не затихла. Я сижу в кромешной тьме кухни, с чашкой остывшего чая, словно оплакиваю прошлое. На столе – свиток, подброшенный утром под дверь, словно проклятие. Белый, с печатью Хокаге. Не открывала. Не нужно. Знаю, что там. Дверь бесшумно растворяется. Не оборачиваюсь. Знаю, кто это. Саске сбрасывает пыльный плащ на крючок. Четыре месяца и три недели его не было дома. Я считала каждый день, отмеченный болью. Он входит на кухню, останавливается в дверях. Мы смотрим друг на друга через пропасть стола. В его взгляде – вселенская усталось, не только физическая. Глубже. — Привет, — произносит он. — Привет, — отвечаю эхом. Тишина сгущается, превращаясь в хрупкий лёд. Он кладёт на стол ещё один свиток. Тот же белый цвет, зловещая печать. Теперь я вижу, что он вскрыт. — Наруто просил передать лично, — говорит Саске. — Бессрочно. Слово падает в тишину, как надгробный камень в бездну. Киваю. Беру свиток. Не открываю. Просто сжимаю в руках, как предсмертный талисман. — Я знаю. Он садится напротив. Впервые за… вечность? Мы сидим за одним столом в ночи, без Сарады между нами. — Я могу поговорить с ним, — предлагает он. — Не надо. — Сакура… — Не надо, — повторяю громче, с отчаянием. — Это моё. Моя вина. Мои руки. Он молчит. Потом тихо: — Это не вина. Это… плата. Издаю сухой, безжизненный смешок. — За что? За то, что спасала всех, кроме себя? Он опускает взгляд. Сверху доносится шорох. Сарада. Она стоит на лестнице в одной футболке, босиком, спутавшиеся волосы обрамляют заплаканное лицо. — Папа? — шепчет она дрожащим голосом. Саске поворачивается. Сарада бросается к нему, обнимает так сильно, что слышу хруст ткани под ее натиском. Он обнимает в ответ – одной рукой, осторожно, словно боится сломать хрупкое создание. — Ты опять уйдёшь? — шепчет она в его плечо, наполненное болью и страхом. Вижу, как его пальцы замирают на её спине, словно окаменели. — Я уже здесь, — говорит он, но звучит как признание в поражении. Сарада отстраняется. Смотрит на меня, словно ища поддержки. Потом – на него, словно требуя объяснений. И снова на меня. А потом случается то, чего не ожидала ни я, ни он. Она хватает нас обоих за руки – мою шершавую и его – и тянет к центру кухни. — Садитесь, — командует она тоном, не терпящим возражений. — Оба. Сейчас же. Мы опускаемся на стулья, словно провинившиеся школьники, ждущие приговора. Сарада стоит перед нами, скрестив руки на груди. В свои пятнадцать она выглядит старше и мудрее нас обоих. — Вы оба идиоты, — выносит она вердикт. — Мама думает, что она обуза. Папа думает, что если исчезнет, всем станет легче. А я… а я… — голос ее дрожит от сдерживаемых рыданий. — А я устала быть единственной, кто пытается удержать эту семью от распада. Открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, пресекая любую попытку оправдания. — Нет. Молчать. Слушать. Она делает шаг ко мне. — Мама, ты не обуза. Ты… ты сломалась. Потому что всю жизнь чинила других, не думая о себе. И никто – слышишь, никто – не пытался починить тебя. Потом поворачивается к Саске. — А ты… ты думаешь, что если будешь рядом, сделаешь только хуже. Но ты уже сделал. Тем, что уходил. Каждый раз, когда становилось тяжело, ты уходил. И я… я думала, что это нормально. Что отцы так делают. Но это не нормально. Саске смотрит в пол. Вижу, как сведены его челюсти. Сарада делает глубокий вдох, собираясь с духом. — У нас три дня до окончательного решения комиссии. И я не позволю вам обоим снова всё разрушить. Она смотрит мне прямо в глаза. — Ты не останешься здесь гнить, мама. И ты, — ее взгляд прожигает Саске, — не уйдёшь. Наступает тишина. Потом я тихо спрашиваю: — И что ты предлагаешь? Сарада улыбается, впервые за этот страшный вечер. Улыбка острая, как кунай, готовый к броску. — Мы уезжаем. Все трое. На три дня. Куда угодно. Лишь бы не оставаться здесь. Саске поднимает взгляд, удивлённый. — Куда? — Не знаю. В горы. К морю. В ту заброшенную деревню, где ты когда-то прятался, папа. Мне плевать. Главное – вместе. Смотрю на Саске. Он смотрит на меня. И впервые за долгие годы я вижу в его глазах не тень, не долг, не вину. Я вижу робкий вопрос. Киваю. — Хорошо, — соглашаюсь я. — Поедем. Сарада выдыхает с облегчением, словно выпустила воздух, который держала в лёгких весь вечер. — Тогда собирайтесь. Выезжаем на рассвете. Она уходит наверх, светлячком надежды, прочь из сумрака. Мы остаемся вдвоем. Саске тихо говорит: — Я не знаю, как быть здесь, Сакура. Смотрю на свои руки. На мозоли, шрамы, на зияющую пустоту внутри. — Я тоже, — признаюсь я. — Но, может… научимся. Вместе. Он протягивает руку через стол. Ладонь вверх, предлагая перемирие. Я кладу свою ладонь сверху. Его пальцы ледяные. Мои – тоже. Но мы не отпускаем друг друга.