Глава 3. Предложение без возврата

Лес дышал затхлой прелью и давно остывшим пеплом костров. Каждый шаг отзывался болью в коленях, словно мне вновь семнадцать, и я отчаянно пытаюсь догнать его на крышах, только теперь я не лечу вперёд — едва передвигаю ноги. Саске не сбавляет темп, но я замечаю, как он невольно прижимает локоть к боку, будто боясь, что я споткнусь, и он не успеет меня подхватить. Сарада осталась у ручья, бросив тихо: «Мне нужно побыть одной». В этих словах я явственно услышала несказанное: «Решите уже всё между собой». Мы выходим на поляну, и у меня сбивается дыхание. Святилище Учиха. Я ждала увидеть жалкие руины. Но предо мной предстала лишь скорбная могила. Камни, обугленные временем и горем, почернели до такой степени, что казались влажными. Плющ, словно вздувшиеся вены на мёртвом теле, оплетал колонны. В самом центре — алтарь, а на нём — лужа дождевой воды, в которой дрожит отражение багрового неба. Вода окрашена в зловещий красноватый оттенок ржавчиной старых гвоздей. Или… от крови? Я не хочу знать ответ. Саске замирает у входа, будто не в силах переступить порог. Медленно, словно приговорённый к казни, снимает свой плащ. Аккуратно складывает его и бережно кладёт на камень. Я замечаю, что его руки слегка дрожат. Едва уловимо. Но я вижу, я всегда вижу его истину. Он входит внутрь. Я робко следую за ним, и каждый мой шаг отзывается гулким эхом, словно кто-то неотступно преследует меня. Или живёт внутри меня. В самом дальнем углу святилища он опускается на колени. Отодвигает тяжёлую плиту, скрывающую тайник. Оттуда тянет леденящим душу холодом и едким запахом старой крови. Он достаёт свитки. Три свитка. Один из них я узнаю мгновенно — тот самый, который он когда-то прятал от всех, даже от меня. Тот, который он держал в руках в ту страшную ночь, когда вернулся после убийства Итачи. Я помню, как наблюдала за ним тогда украдкой, сквозь узкую щель в двери: он сидел на полу, безутешно плача без единого звука, и словно живое сокровище прижимал этот свиток к груди. Он протягивает их мне. Наши пальцы на мгновение соприкасаются. Холодные. Всегда такие холодные. Я разворачиваю первый свиток. Тайдзюцу без использования чакры. Почерк Шисуи. Я узнаю каждый завиток в его буквах, каждый наклон. На полях, мелким, едва различимым почерком, приписка: «Если Шаринган отнимут, у тебя останется лишь тело. Тело не предаст никогда». Второй свиток — анатомия. Как убивать без промедления. Как исцелять, даря надежду. И предупреждение, выведенное красными чернилами: «Когда чакра иссякнет, останутся только твои руки. Не дай им опустеть». Третий свиток — абсолютно чист. На нём нет ни единого знака, ни единой буквы. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. Он смотрит на меня так, как смотрел всего дважды в жизни: в роковую ночь, когда он покинул Коноху, и в мучительную ночь, когда он вернулся. — Уйдём, Сакура. Голос его надламывается на последнем слоге. Я впервые слышу, как он ломается. — Без имён. Без прошлого, от которого не убежать. Ты не Харуно. Я не Учиха. Не врач. Не мститель. Не жена. Не муж… Просто… только мы. Он делает шаг вперёд. Ещё один. Теперь между нами не больше метра. Я чувствую запах его кожи, горьковатый привкус металла, солёный оттенок пота, свежесть леса. Запах, который я некогда боготворила и всей душой ненавидела все эти долгие пятнадцать лет. — Я устал быть тенью, живущей чужой жизнью, — тихо признаётся он. — Устал вечно приходить и уходить, оставляя за собой лишь пепел. Устал быть причиной, по которой ты каждый раз ломаешься всё сильнее и безнадёжнее. Я хочу стать причиной, по которой ты, наконец, перестанешь разрушаться. Я отступаю назад, пока моя спина не упирается в обугленную колонну. Дерево крошится под моими дрожащими пальцами, осыпаясь пылью. И тогда я начинаю смеяться. Смеюсь безудержно, до боли в горле. Смеюсь сквозь слёзы, которые нещадно обжигают мои щёки. Горько. До привкуса крови на губах. — Ты предлагаешь мне просто перестать существовать? — с трудом выдавливаю я из себя. — После всего, что было? После того, как я пятнадцать лет держала на своих руках умирающих детей, пока ты самоотверженно спасал мир в одиночку? После того, как я одна растила нашу дочь, пока ты был в другом измерении? После того, как я отдала всю себя, до последней капли, и осталась с абсолютно пустыми руками, ты предлагаешь мне просто… исчезнуть? Он не отводит глаз. В его глубине — бездонная боль. Такая же, как моя. — Я предлагаю тебе стать собой, — отвечает он. — Не всемогущей героиней. Не легендой, воспетой в веках. Не Харуно Сакурой, которая спасает всех и каждого, кроме себя самой. Просто… женщиной. Которая имеет право быть слабой. Которая может плакать, не стыдясь своих слёз. Которая не обязана быть сильной каждую проклятую секунду своей жизни. Он делает последний решающий шаг. Теперь между нами нет абсолютно ничего. — Я не умею быть мужем, Сакура. Я не умею быть отцом, достойным своей дочери. Я, наверное, вообще не умею быть человеком. Но я до смерти устал быть призраком в твоей жизни, преследующим тебя повсюду. Если ты решишь уйти со мной, я обещаю научиться всему. Неумело. Медленно. Через боль и разочарование. Но я обязательно научусь. Только… прошу тебя, не оставляй меня одного. Не оставляй меня наедине с этой невыносимой ношей. Я смотрю на него, и вдруг, как будто впервые, вижу… не Учиху Саске, прославленного мстителя. Не великого героя. А просто мужчину. Который стоит сейчас передо мной с протянутой рукой и глазами, полными неприкрытого, первобытного страха — страха услышать в ответ унизительное «нет». И тогда я ломаюсь окончательно. Опускаюсь на колени прямо в пепел, устилающий землю. Свитки бессильно падают рядом со мной. Я судорожно хватаюсь за подол его плаща, прижимаюсь пылающим лбом к его коленям и рыдаю. Впервые за долгие годы рыдаю так безутешно, что не могу вдохнуть. Из меня вырывается всё: невыносимая боль, накопившаяся усталость, животный страх, гнетущее одиночество, жгучая ненависть к самой себе, безумная любовь к нему и… ненависть ко всей этой мучительной любви. Он опускается рядом со мной и заключает меня в крепкие объятия. Так крепко, что, кажется, мои рёбра вот-вот треснут. Я чувствую, как его горячие слёзы обжигают мои волосы. Он тоже плачет. Беззвучно, как тогда, в ту страшную ночь после смерти Итачи. Мы сидим так неподвижно, пока наши тела не перестают сотрясаться в беззвучной истерике. Наконец я поднимаю голову. — А Сарада? Что будет с ней? Голос мой хриплый и совсем чужой. Он нежно гладит меня по волосам. Бережно, словно я хрупкая стеклянная статуэтка. — Ей уже пятнадцать. Она сильнее нас обоих вместе взятых. Она давно уже не ребёнок, Сакура. Мы не бросаем её. Мы отпускаем. Так, как должны были отпустить уже давным-давно. Я киваю. Медленно. — А что, если я не смогу? Что, если я так и не сумею обрести себя? Что, если я навсегда потеряюсь, так и не узнав, кто я без всего этого? Он берёт мою ладонь и прижимает её к своей груди. Там, где его сердце бьётся быстро, тревожно и надрывно. — Тогда мы попробуем найти себя вместе. Или… не найдём вовсе. Но мы будем бесконечно искать. Не в Конохе. Не в прошлом, которое неумолимо тянет нас назад. Просто… вдвоём. Наедине друг с другом. Я смотрю на чистый, неисписанный свиток. — Дай мне один день, — шепчу я едва слышно. — Всего один день. Он утвердительно кивает. Мы встаём. Он помогает мне подняться. Наши руки дрожат. Когда мы выбираемся из святилища наружу, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Небо окрашено в зловещий кроваво-красный цвет. Как тогда, в ту судьбоносную ночь, когда всё только начиналось. На обратном пути я иду рядом с ним, плечом к плечу. Мы не держимся за руки, но наши плечи слегка касаются друг друга. И от этого простого касания по всему телу разливается нежное, обнадёживающее тепло. Когда мы спускаемся обратно к ручью, где горит костёр, Сарада поднимает голову. В её взгляде я читаю всё: она слышала каждое наше слово. Или угадала, почувствовала… Она ничего не спрашивает. Просто молча протягивает мне поджаренную на огне рыбу, нанизанную на палочку, и говорит: — Ешь. А завтра решим, что будем делать дальше. Я беру рыбу из её рук. Мои пальцы больше не дрожат. Впервые за очень долгое время.