Глава 6. Город безымянных

На четырнадцатый день мы вышли из пустыни, когда солнце багровело, словно раскалённая медь, и бросало на барханы густые, обманчивые тени. Запястье моё, сросшееся криво, отзывалось на каждый шаг тупой, сверлящей болью — словно кость до сих пор помнила хруст той ночи, запах крови и вкус песка. Саске не жаловался на рану в боку, но я замечала мимолётные гримасы боли, когда порыв ветра касался свежего шрама под повязкой, которую я меняла каждое утро. Мы не говорили о той ночи. Ни слова о крови, что я высасывала зубами, о «Танце Учиха», явленном мне под сводом звёзд, о сломанной руке, не сломившей меня. Слова были излишни. Мы просто шли, и это молчание более не было ледяным — оно обрело вес, наполнилось невысказанным, как воздух перед грозой. И вот, в лучах заката, перед нами возник «Пыльный Круг» — прибежище изгнанников у иссохшего оазиса. Не город в привычном понимании, а скорее хаотичный лабиринт низких глинобитных лачуг с изъеденными трещинами стенами, шаткие палатки из выцветших плащей и истрёпанных ковров, навесы из пальмовых листьев, что шелестели под ветром, словно перешёптывались. В воздухе стоял густой запах дыма от костров, пота, тлеющего навоза и горьковатый аромат трав, которые жевали измученные старики, пытаясь унять боль в суставах. Здесь не было флагов. Не было ворот. Не было стражи. Лишь люди в лохмотьях, с лицами, изрезанными морщинами раньше времени. Босые дети играли в пыли, собирая верблюжий помёт для поддержания огня. Женщины несли воду в глиняных кувшинах, гордо балансируя ими на головах. Мужчины, словно тени, чинили телеги или попросту сидели в тени, глядя в пустоту невидящими глазами. Саске замер на границе поселения, его силуэт чётко проступал на фоне пылающего заката. — Здесь можно затеряться, — прошептал он, и в голосе его прозвучала усталость, которую он обычно так тщательно скрывал. Я лишь молча кивнула. Мне было всё равно, где именно исчезнуть, лишь бы не падать больше от изнеможения, лишь бы дать измученным ногам долгожданный отдых. Мы сняли комнату у старухи по имени Мара — крошечную, пропахшую пылью и старым дымом каморку с глиняными стенами. В углу ютилась узкая кровать из грубо сколоченных досок, покрытая выцветшим одеялом из верблюжьей шерсти. В крыше зияла дыра, сквозь которую ночами на нас взирали звёзды. Полом служила утрамбованная земля, сохранявшая прохладу даже в самые знойные дни. Мара не спросила наших имён. Её глаза, замутнённые катарактой, скользнули по нам равнодушно. — Платите работой, — прохрипела она. — И не приносите беды. Здесь её и без вас хватает. Я стала травницей. С утра до ночи я просиживала в маленькой пристройке у колодца — под навесом из пальмовых листьев, где ютился грубый стол, усыпанный сушёными травами, глиняными горшками и самодельными инструментами: иглами из рыбьих костей, нитками из конопли, пестиками из камня. Люди шли нескончаемым потоком: с гноящимися ранами от небрежно зашитых порезов, охваченные лихорадкой, словно их всё ещё трясло от ужасов войны, с муками родов, которые раздавались криками и стонами из душных палаток. Я готовила отвары из коры акации и листьев тамариска, собранных на рассвете, когда воздух ещё был свеж и напоен росой. Зашивала раны, накладывала компрессы из измельчённых кактусов, ставила шины из пальмовых веток, обмотанных лохмотьями. Без единой искры чакры. Мои руки, некогда излучавшие целительный зелёный свет, теперь были измазаны землёй, пропитаны соком трав, кровью и гноем. Они пахли полынью и самодельным спиртовым настоем. Они прозвали меня «Розовая» — из-за волос, которые я больше не прятала под чёлкой и которые выгорели на солнце до блекло-рыжего оттенка. — Розовая, у ребёнка жар уже третий день, он совсем отказывается пить. — Розовая, моему мужу ногу придавило телегой, кость торчит наружу. — Розовая, помоги, после родов никак не остановить кровь. И я помогала. Ночами дежурила у постели больных, меняла повязки, шептала слова утешения на языке, который понимали все — языке боли. Люди платили кто горстью зерна, кто куском грубой ткани, кто просто мимолётной благодарной улыбкой. Саске устроился в кузницу. Старый кузнец, потерявший на войне троих сыновей, принял его, не задавая лишних вопросов. Кузница стояла на самом краю поселения — простой навес с горном, где пламя ревело, словно раненый зверь, а воздух был густым от жара и едкого запаха раскаленного металла. Саске бил молотом по наковальне от рассвета до заката: чинил плуги с погнутыми лемехами, подковывал ослов, точил ножи и серпы. Лицо его покрывалось слоем сажи, а руки грубели от новых мозолей поверх старых шрамов. Кузнец звал его «Одноглазый» — из-за повязки, которую Саске так и не снимал. Я видела его лишь по вечерам, когда он возвращался домой, чёрный от сажи, с потом, струящимся по вискам. Он мылся во дворе, окатывая себя холодной водой из колодца, фыркая, словно кот, а затем садился у порога на низкую скамью и устремлял взгляд в небо, где звёзды сияли гораздо ярче, чем в Конохе. Мы не разговаривали много. Лишь обменивались короткими фразами: «Ешь», «Спи», «Болит?» Но по ночам… По ночам мы делили одну постель. Впервые за долгие десять лет. Первая ночь была непривычной. Комната пахла глиной и запахом костра, тлеющего в очаге Мары. Я старалась держаться края, лёжа на жёстком матрасе, набитом соломой, которая кололась даже сквозь одеяло. Саске устроился на другом краю. Между нами пролегала целая пропасть из простыни, пропитанной запахом солнца и пыли. Я прислушивалась к его дыханию — ровному, но осторожному, будто он боялся разбудить меня или, быть может, самого себя. Вскоре его пальцы отыскали мои в темноте. Тёплые. Грубые от мозолей. Мы просто держались за руки. Не больше. Без поцелуев. Без объятий. Лишь переплетение пальцев, словно двух корней, которые наконец встретились в бесплодной земле. Я ощущала биение его пульса — ровное, сильное. И думала: этого достаточно. На третью ночь он придвинулся ближе — наши плечи соприкоснулись. На пятую я проснулась от того, что моя голова покоилась на его плече, а его дыхание ласкало мои волосы. На десятую мы засыпали, переплетя пальцы, и просыпались, не размыкая ладоней, влажных от ночной духоты. Никакого секса. Никаких слов о любви. Лишь прикосновение рук. Лишь тепло тела, согревающее холодную комнату. Лишь ощущение, что мы больше не одиноки. Я верила, что мы нашли своё пристанище. Место, где можно быть просто людьми. Но прошлое неотступно преследует даже в безымянном городе. Это случилось на двадцатый день. Я сидела у колодца под навесом, перевязывая руку мальчишке лет десяти, который сорвался с пальмы, собирая финики, и теперь его костяшки были разбиты в кровь. Солнце палило нещадно, воздух дрожал от невыносимого зноя. В этот момент появился он — местный знахарь по имени Гарен. Пожилой шиноби из забытой богом деревушки, потерявший левый глаз в одной из бесчисленных войн. Уродливый шрам пересекал его лицо от виска до подбородка, а посох в руках был исписан древними рунами. Он долго смотрел на меня, прищурившись здоровым глазом. Затем громко произнёс, так, чтобы все, собравшиеся у колодца, услышали: — Ты — Харуно Сакура. Ученица Цунаде. Носительница силы Сенджу. Легенда войны. Толпа замерла. Женщины с кувшинами, дети, старики — все как один обернулись в нашу сторону. Я продолжала молча перевязывать рану, не поднимая глаз. — Нет, — спокойно ответила я. — Я просто женщина. Он разразился сухим смехом, напоминавшим кашель в пустыне. — Обманщица. Люди говорят, что ты лечишь без чакры. Но я знаю, кто ты на самом деле. Покажи свою истинную силу. Исцели этого мальчишку одним прикосновением. Так, как ты делала это во время войны. Докажи, что ты не шарлатанка. Я подняла глаза. В его взгляде смешались зависть и отчаяние. — Я больше не могу. И не хочу. — Лгунья! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты даришь людям ложную надежду! Они верят, что ты способна на чудо, а ты — всего лишь жалкая старуха, знающая толк в травах! С этими словами он замахнулся посохом — увесистым, окованным железом. Я увернулась. Посох просвистел в опасной близости от моей головы. Толпа ахнула в ужасе. Он нанёс ещё один удар. Я блокировала его рукой — той самой, с криво сросшимся запястьем. Острая боль пронзила меня от запястья до плеча, словно удар молнии. Я не хотела драться. Но он не останавливался — бил снова и снова, выкрикивая проклятия. В этот момент появился Саске. Он вышел из кузницы, весь в саже, и бросил молот на землю, словно надоевшую игрушку. Увидев меня и занесённый над моей головой посох, его глаза потемнели от ярости. Один удар. Кулаком в солнечное сплетение. Гарен рухнул без сознания, а его посох отлетел в сторону. Толпа замерла в оцепенении. Затем раздались крики: — Шиноби! — Они обманули нас! — Убить их! Предатели! В нашу сторону полетели камни. Мы не стали дожидаться худшего. Схватили наш жалкий узелок, в котором лежало немного зерна, трав и старый плащ, и покинули город под покровом ночи, пока поселение спало, объятое тревогой. Старуха Мара стояла у двери своей лачуги, кутаясь в шаль. — Уходите, — тихо сказала она, и голос её дрожал. — Пока не сожгли ваш дом. И вас заодно. Она вложила мне в руку небольшой мешочек с зерном и сушёными финиками. — Ты хорошо лечила, Розовая. Жаль. Ты дарила надежду… настоящую. Я хотела что-то сказать — поблагодарить, извиниться. Но комок подступил к горлу, не давая вымолвить ни слова. Мы ушли на рассвете. Снова вдвоём. Снова в путь — на этот раз в холмы, где ветер был свежее. Я шла и размышляла: я наивно полагала, что отыскала место, где можно быть просто человеком. Где мои руки нужны не как оружие или источник чудес, а просто как руки, дарящие исцеление. Но оказалось, что даже здесь невозможно укрыться от прошлого. Оно преследует тебя в глазах людей. В их вечных ожиданиях. В их неизбывной боли. Саске шёл рядом. Молчал, как всегда. Затем взял меня за руку — здоровую, осторожно обходя шину на запястье. Его пальцы были тёплыми. В саже. В мозолях. И полны нашей общей усталости. Я крепко сжала его ладонь в ответ. И мы пошли дальше. В никуда. Но уже не отпуская друг друга.