Глава 5. Кровь и песок

Пустыня начиналась внезапно, словно кто-то провёл лезвием по карте мира и отрезал всё живое. Утром ещё мелькали редкие кусты саксаула и жёсткая трава, к полудню — только бескрайние песчаницы, жаркое солнце и ветер, швыряющий песок в лицо так, что кожа горела, будто по ней водили наждачной бумагой. Мы шли уже девять дней. Девять дней без деревни, без имен, без прошлого. Только два силуэта на бесконечной золотой глади. Я научилась падать реже. Теперь раз в час, а не раз в сто шагов. Мозоли на ступнях затвердели, как панцирь. Руки всё ещё в шрамах от гравия, но кровь больше не течёт. Я почти привыкла к боли. Почти. Саске шёл впереди, как всегда. Песок скрипел под его сандалиями ровнее, чем под моими. Он не оглядывался. Знал: я иду. На десятый день ветер принёс запах крови. Мы вышли на караванный след, наполовину занесённый песком. Разбитые телеги, разодранные тюки, тела. Пятеро торговцев и трое охранников. Всё ещё тёплые. Горло перерезано аккуратно, профессионально. Отступники. Саске присел над одним из тел, провёл пальцем по краю раны. — Часа три назад. Может, меньше. Я не успела ответить. Они выскочили из бархана, как призраки. Десять фигур в выцветших плащах, лица закрыты тряпками. У двоих маски Суны — старые, облупившиеся. Отступники, которых даже Казекаге вычеркнул из списков живых. Саске выхватил катану одним движением. Я осталась стоять с пустыми руками. Первая секунда — сталь звенит, песок взлетает фонтанами. Саске движется, как всегда: молния в человеческом теле. Двое падают сразу — горло, сердце. Третий успевает полоснуть его по рёбрам отравленным кунаем. Я вижу зелёный отблеск на лезвии и кричу. Он не кричит. Только коротко выдыхает сквозь зубы и продолжает убивать. Я бегу. Не к нему — к ближайшему бандиту. Тот смеётся под маской, думает, что перед ним беззащитная женщина. Я бью ему в горло кулаком. Хруст. Он падает. Я не останавливаюсь. Второй успевает ударить меня ножом в плечо. Боль ослепляет, но я хватаю его запястье, выворачиваю, как учила Цунаде ещё в академии. Кость трещит. Нож падает. Я добиваю локтем в висок. Третий, четвёртый, пятый… Когда всё кончается, я стою по колено в песке, пропитанном кровью. Вокруг десять тел. Двое моих. Восемь — Саске. Он стоит, прижимая ладонь к боку. Кровь течёт между пальцами чёрная, густая. Яд. Я падаю рядом с ним на колени. — Держи… Не закрывай глаза. Он пытается улыбнуться. Получается криво. — Не собирался. Я рву его рубашку зубами. Рана узкая, глубокая, края уже чернеют. Яд «чёрная вдова» — тот самый, от которого умирают за двадцать минут, если не высосать. Чакры нет. Остаются только зубы. Я прижимаюсь губами к ране и начинаю высасывать яд. Кровь заполняет рот — горькая, металлическая, с привкусом смерти. Я сплёвываю, снова прижимаюсь, снова сплёвываю. Песок под нами становится красным. Он гладит меня по волосам дрожащей рукой. — Ты… опять… спасаешь меня… старым способом… Я не отвечаю. Только работаю губами, зубами, языком. Высасываю, пока во рту не остаётся только вкус железа и песка. Когда заканчиваю, он уже серый. Губы синие. Я рву свою рубашку, сворачиваю жгутом, перетягиваю выше раны. Он шипит от боли, но не сопротивляется. Потом мы сидим, прислонившись спиной к спине, среди мёртвых. Солнце садится. Песок остывает.

***

Ночь. Костёр маленький, чтобы не привлекать новых гостей. Мы молчим. Я держу его руку. Пульс слабый, но есть. Он говорит первым. Голос хриплый. — Ты помнишь… Танец Учиха? Я кидаю в него взгляд. — В детстве ты показывал… когда думал, что я сплю. — Хочешь учиться? Я смотрю на свои руки. В крови. В песке. В чужой смерти. — Да. Он встаёт, хотя рана всё ещё кровоточит. Я встаю следом. Он показывает медленно. Каждый шаг, каждый поворот, каждое дыхание — без чакры. Только тело. Я повторяю. Первый удар — промах. Песок взлетает. Второй — локоть в воздух. Третий — запястье хрустит. Боль ослепляет, но я продолжаю. Он не останавливает. Десятый круг. Я уже дышу, как загнанная лошадь. Запястье висит плетью, сломано. Одиннадцатый. Я вижу его глаза — чёрные, бездонные. Двенадцатый. И тогда я понимаю. Танец не про убийство. Танец про то, как остаться живым, когда всё остальное отнято. Я делаю последний шаг. И падаю в его объятия. Он ловит меня здоровой рукой. Мы опускаемся на песок вместе. Ночь. Костёр почти потух. Я смотрю на свои руки. В крови. В песке. В чужой жизни, которую я только что отняла. — Я убила человека руками, — шепчу я. Голос дрожит. Он поворачивает моё лицо к себе. Пальцы холодные. — Ты спасла меня. Руками. Я плачу. Беззвучно. Слёзы капают на песок и исчезают мгновенно. Он прижимает меня к себе. Рана снова кровит, но он не отпускает. — Ты всегда спасала меня руками, Сакура, — шепчет он мне в волосы. — С шестнадцати лет. Просто… раньше это была жизнь. А теперь тоже жизнь. Просто моя. Я цепляюсь за него, как утопающая. Песок холодный. Кровь горячая. Мы сидим так до утра. Когда солнце поднимается, я встаю первой. Запястье сломано, но я его не чувствую. Я подаю ему руку. Он берёт. Мы идём дальше. Песок под ногами красный. Но мы идём.