1

Сайно поначалу не может понять, флиртуют ли с ним. Но вопрос этот его волнует от силы минут двадцать. Не больше. Шарлотта пахнет чем-то конфетно-сладким — с едва ощутимой кислинкой; чем-то конфетно-сладким — и металлом, металлом, металлом, который будто на ней повсюду. Огромные, сложные украшения — серёжками-то даже и не назовёшь, — из шестерёнок и поршней, в тиски берущие её узкие ушные ракушки. Вычурный монокль, который не пойми как держится, заключая один из огромных зеленющих глаз в тугой золотистый обруч. И куча, куча дурацкого, и металлического, опять же, декора на манерно-хитровыдуманной одежде; юбка, впрочем, всё равно завершается заметно раньше, чем… принято в Сумеру, скажем так. Сайно туда смотрит, впрочем, тоже не так долго, не так внимательно, как мог бы. Вероятнее всего — из-за объёмистого фотоаппарата, упруго бьющего по худому бедру. Фотоаппаратов Сайно ужасно не любит. Шарлотта просит показать ей город — и честно, Сайно одновременно может и не может уловить в этом флирт, но скоро становится без разницы. Шарлотта говорит-говорит-говорит; но при этом, кажется, из тех удивительных людей, которые умеют делать это так, что не раздражает. Из тех невероятных — редкостных — людей, которые умеют так, что оно и вправду интересно, сколько бы ни говорили. Говорит, в основном, о Фонтейне. О дирижаблях, этом чуде современной техники, позволяющем добраться практически в любую из столиц — меньше чем за день; максимум за сутки-другие, если речь о какой-нибудь Инадзуме. О своей профессии. О фотоаппарате на бедре — и Сайно почему-то даже это не царапает почти, — о множестве знакомств, о ярких впечатлениях и о том, как счастлива заниматься любимым делом… Трудно, короче, вот так в слова облечь вкратце — о чём она говорит. Обо всём и ни о чём сразу как будто. А Сайно слушает — как завороженный. Идёт за ней, и чётче всяких слов ловит её взгляд — внимательный, цепкий, характерный такой, чем-то неуловимо схожий с теми взглядами, которые не раз встречал среди коллег, да званием повыше. Но не отталкивает. Наоборот, нравится. Шарлотта рассказывает о металле; о технологиях; о прогрессе; и Фонтейн в её рассказах всё сильней предстаёт этакой неведомой фата-морганой, которую отсюда, из Сумеру, даже и представить страшно. Страшно — но хочется. Фотоаппарат хлёстко бьёт по бедру — когда Шарлотта спотыкается на каблуках на очередной змеисто-каменной тропе; пошатывается чуть — и Сайно машинально протягивает руку, а Шарлотта… не вежливо берёт его под локоть, нет, — нет, проворно ловит кисть, и пальцы со своими переплетает так, что даже воспротивиться не успеть. — Спасибо, — шепчет одними губами, и улыбается. И Сайно крепче сжимает в своей её руку. Красивую; гладкую и — честно — до ужаса приятную тактильно. Ладонь очень узкая, изящная; и ногти… ногти такие необычные, отрощенные — в Сумеру такое не принято — заметно длинней подушечки пальца, и заточены почти идеально, под форму миндального ореха, с аккуратно закруглённым углом. …хотя не то чтобы, конечно, Сайно пялился. Это так. Не важно. В Сумеру оказывается внезапно почти нечего показать, пока тебе рассказывают взахлёб о невероятных достижениях чужой страны; начальство было бы… недовольно, очень даже, но что поделать?.. Не в Академию же вести: не раскрывать же государственные тайны; не беспокоить же сейчас, после рабочего дня, честных служителей науки, которые… …ай, не важно. И Шарлотте, кажется, не важно тоже. Сайно держит её руку в своей уже грёбаных минут пятнадцать, а всё ещё понять не может — флиртуют с ним или нет. Шарлотта рассказывает о том, как совсем недавно летала в Ли Юэ; ярко рассказывает, увлечённо; и пальцы её в его пальцах — совсем тёплые. Смеркается — неохотно так, градиентно. — Можем… в сад Разан сходить, если хочешь, — слова плохо липнут друг к другу; Сайно вообще, кажется, за последние пару часов чуточку отвык разговаривать, но всё же. — Сейчас там… эффектно. Должно понравиться. Шарлотта улыбается; широко так, искренне и тонкогубо — и будто обволакивает теплом этой улыбки их обоих. — Конечно. Пошли. И свет сумерских ночных цветов — в её глазах отражается; бликует на монокле. И Сайно наслаждается выхолощенной этой беспечностью, заученной наивностью её красивого лица; и ловит себя на — невнезапной — мысли о том, что интересно, как лицо это смотрится без монокля. Шарлотта говорит уже меньше; заметно меньше. Смотрит. Глазеет во все свои жадные, цепкие глаза, чуть искажённые моноклевой асимметрией. Пару раз вскидывает фотоаппарат; щёлкает затвором; Сайно морщится. А чуть позже, когда они добираются до какого-то дальнего уголка сада, — Шарлотта, чуть откинувшись спиной на одну из тонких декоративных колонн, замечает вдруг: — А о своей работе ты довольно мало мне рассказал. Он давал ей интервью, да; как раз до того ещё, когда последовала эта просьба… показать город. Давал интервью — исключительно как победитель турнира по Священному Призыву Семерых; и да, о работе ограничился общими фразами — вроде — слежу за общественным порядком — в подробности вдаваться не хотелось, да и требовалось ли?.. — Это плохо? — Пока не знаю, — она смеётся так легко и искристо, будто бьётся на крохотные кусочки сахарный лёд. — Мне для публикации достаточно. Я не настаиваю. — Что тогда? — Хотела понять, насколько приемлемым будет для тебя… вот это?.. И подаётся вперёд; и целует в губы; и целует так хорошо, так легко и так странно… одновременно. Это не робкий поцелуй-почти-касание, каким частенько бывает первый; и не страстный поцелуй, когда языки буквально скручиваются в узел, каким частенько бывает… не-первый; это поцелуй… какой-то неожиданно привычный. Будто они знают друг друга тысячу лет; будто тысячу лет они уже близки; будто сейчас, смыкаясь ртами осторожно и плотно, переплетаясь в объятиях тесных, но всё ещё почти не эротичных, — просто вспоминают об этом вот давнем знании. Шарлотта пахнет конфетным сахаром и металлом, и легко с ней невероятно — так, что голову кружит. Отстраняется без всякой неловкости, улыбается: — Это не страшно? Сложно сказать. На самом деле. Сайно — молодой, недавний ещё махаматра; ещё не все узнают, не все смотрят косо — не говоря уж о том, что в отдалённых беседках сада Разан и без того в такой час людей немного. Это… приемлемо, наверное. Но неуютно. Причём неуютно прежде всего почему-то самому себе, здесь, в своём же городе, в своей стране; будто каждый взгляд искоса — что-то важное, нужное отобрать способен. Страшно. А ещё до Сайно запоздало доходит, что с ним, кажется, всё-таки флиртуют. Он крепче сжимает руку Шарлотты в своей, отстранённо удивляясь тому, что они до сих пор так и не расцепились. — Думаю, нет. Не страшно. — Великолепно. Тогда пойдём перекусим?..

***

На губах её — розовых, тонких — поблёскивает жир золотистой латунью. — Слушай, мне… очень понравилось! У нас, в Фонтейне, если честно, такие специи не в ходу. Ну чтобы вот именно… острые. У нас вообще как-то больше всего популярно сладкое, но есть и множество интересных сочетаний, вот взять, к примеру, солёную карамель… Шарлотта опять говорит-говорит-говорит. И когда Сайно успевает предательски потерять бдительность — внезапно притягивает его к себе и целует опять, и опять — не то чтобы нежно, не то чтобы страстно, но так вот… обманчиво привычно. И губы у неё — действительно — ужасно острые; не зря просила повара удвоить количество специй. Сайно оглядывается искоса; здесь, на краю базара, народу уже побольше, здесь кое-кому и может быть интересно; но внезапно ловит себя на том, что ему плевать. Шарлотта такая… восхитительно чужая. Пахнет конфетным сахаром и металлом. Рядом с ней кажется, что даже то, что тут, в Сумеру, в тисках держит не первый месяц, да что там, уже и не первый год, — не имеет такой уж власти; и Сайно крепче сжимает узенькую ладошку, немного испачканную соусом. — Слушай, ну это… было действительно очень вкусно. Изумительно просто. А теперь идём дальше? — и прежде, чем он успевает что-то ответить, она опять касается губами его губ — на этот раз коротко, ощутимо едва, будто ставит жгучую печать. — Идём, — отвечает Сайно, когда опять становится способен говорить. И они идут дальше.