2

Есть величайшее множество вещей, которых ты правда не хочешь рассказывать о своей работе красивой и чужой девушке, когда она спросит. И не о работе — тоже. О том, что детство среди пустынников — это просто; это изумительно просто. Ты или тебя. Бей или беги; впрочем, лучше бей — далеко среди кипящего песка не убежишь. Лет в десять — попадаешь в плен к местному колдуну, который явно нетривиальных взглядов на магию. Всё становится… не так просто. Или нет. Или просто не хочется признаваться, что на этот раз — тебя, да и насовсем. Так или иначе — по венам клокочет демон, лижет жутью изнутри, щекочет изнанку кожи, а ты понимаешь внезапно, что у твоей кожи, оказывается, вообще существует изнанка. Лет через шесть приходят матры. Забирают тебя. На скупой вопрос отвечают — он погиб, и ты больше никогда не спрашиваешь об этом; но чуешь, как сила, сверхъестественная и страшная, уже кипит внутри, уже живёт в тебе, уже течёт по телу. И тебе с этим жить. Теперь навсегда, видимо. И ты боишься себя — и ты невыносимо хочешь хоть раз ещё вспомнить, как бывает, когда огнём лижет изнанку кожи. А матры — красивые, сильные, властные, непривычно белокожие люди. И их оружие сверкает на солнце, и их глаза щурятся от света; и любопытно, конечно, насколько на вопрос о том, станешь ли ты на них работать, они готовы бы были принять отрицательный ответ, — но ты и близко не собираешься таковой давать, чтобы проверить это. Лет десять — даже больше, впрочем, но теперь отчего-то не тянет и считать, — ты чувствуешь себя нужным. И даже на своём месте.

***

Хотя не всё так просто было, конечно. Сумеру — не тот, что целая огромная страна, а тот, что всего лишь одноимённая столица, — казался жутким. Прилизанным и выхолощенным, склонным вычурно расшаркиваться на каждом слове. Пугающе интеллигентным; пугающе белокожим; мучительно стрекочущим фотоаппаратами. Фотоаппараты Сайно ненавидел. Мало того, что этот грёбаный звук затвора — омерзительный, внезапный и резкий; мало того, что с этим звуком люди оружие достают — и невыносимо, когда постоянно сдерживаться нужно, чтоб не нанести удар вот чисто на автомате. Хуже — то, что Сайно ещё острей ощущал, что он чужой; что не-у-местный, что не-отсюда. Сумеру — город! — к пустынникам был не привыкши; Сумеру — сладко наполнен был холёными, красивыми, беленькими лесными, и всё-всё-всё, чем являлся Сайно — цвет кожи его, одежда, манеры, акцент, — было здесь, по сути, чужим и чуждым. И тем не менее, Сумеру — ну разумеется — исключительно был толерантным: Сумеру не травил, не высмеивал, Сумеру даже… таращиться старался не особо открыто. Зато Сумеру фотографировал. Стрекотал грёбаными затворами. Сайно вечно казалось, будто на него где-то там в кустах — готовят засаду. А рефлексы норовили подумать за него, подумать быстрее; а их приходилось сдерживать; и всё превращалось в пытку. Адовые машинки тогда появились только; изрядную часть технологии взяли, кажется, как раз из Фонтейна. И всем хотелось всё странное, нелепое, чуждое, хоть как-то зацепившее внимание, — себе скопировать, сфо-то-гра-фи-ро-вать, утащить к себе стеклянно-деревянное изображение — и булавкой к стене приколоть, точно трупик, и будто бы сохранить для себя, и зафиксировать в памяти. Зато Сайно именно тогда познакомился с Тигнари. На главную площадь базара Сумеру вышел — и скривился от оруще-фотоаппаратного стрёкота; а через секунду понял, что вспышки слепят не его — а белокожего, с ушами и пушистым хвостом, паренька, который обнимался с какими-то людьми, явно постановочно, аккуратно, но при этом даже улыбаясь почти. Они получили своё, разлетелись прочь пёстрой стаей; а паренёк — вдруг подошёл к Сайно, напрямую и уверенно, и спросил сощурясь: — Тоже не любишь фотографию, да?.. Они подружились так быстро и легко, будто давно уже друг друга знали. И у Тигнари дома была коллекция бабочек.

***

Одна работа и спасает. Одна работа даёт почувствовать, что нужен; причём не только — не столько — ты, но и тот-кто-у-тебя-внутри. То-что-у-тебя-внутри. Хер знает, как это называть правильно, и маститые умы Академии — предпочитают этот вопрос обходить по большой дуге. Тебя отправляют в оперативную группу — не исключено, что и с расчётом, что подохнешь где-нибудь через месяц; но этого… этого не случается. Напротив. Напротив — выясняется, что ты полезен, более чем; что ты силён; что ты сильнее этих выхолощенных лесных; что в тебе кипит и бьётся то, что делает тебя полезным по-настоящему. Поёт и орёт внутри. Лезет гнутыми когтями из костяшек пальцев. Даёт почувствовать себя правым; справедливым; нужным, и… Ты становишься собой, когда надо атаковать, — и рядом с тобой есть люди, которым хватает ума, чтобы это заметить.

***

Возможно, Сайно даже и не поэтому брали в матры — но вот оно ведь как повернулось. Всё, что жило в нём, всё, что было в нём, — было не искоренить уже, кажется. Вероятно. Или же проще — поначалу это не считали нужным; позже это нужным уже не сочли. Так или иначе, таким он и остался — демонически одержимым пустынником: поначалу — одним из лучших в группе; чуть позже — попросту лучшим; а впрочем, даже и не заметил разницы. Было хорошо. Было… было просто на своём месте. Сложно объяснить тому, кто никогда такого не чувствовал; тому же, кто чувствовал, объяснять и не надо. Сайно видел как-то на базаре головоломки-мозаики — огромные картины из множества затейливо раздроблённых кусочков, которые надо было соединять друг с другом; кусочки стыковались иногда так хорошо, легко и удобно, что сразу было видно — всё правильно, — и так оно, кажется, и случалось порой в его жизни. Он знал это чувство. Врать он не умел категорически. Прикидываться. Лукавить. В пустыне это не нужно. В пустыне просто — ты или тебя. На миссиях тоже было не нужно. На миссиях — тоже было просто. Поначалу отправляли на каких-то там мелких сошек; но потом, но поняв, кто Сайно, что внутри него и что они оба могут, — стали слать на дела посерьёзней, и посерьёзней заметно. Убийцы. Насильники. Нетривиальных взглядов на магию колдуны, с уходящей за ними вслед по пескам кровавой дорожкой. Демон клокотал внутри. Копьё в руке пело в унисон, почти резонируя с когтями. Сайно чувствовал себя нужным. Сайно чувствовал себя правым. Да и счастливым — что уж там. Его уже знали; узнавали; признавали; он потихоньку становился для всех уже не той темнокожей пустынной диковинкой — а матрой Сайно, сильным и смелым, задержавшим для блага великой страны Сумеру опасных преступников… и далее по списку. Список, если честно, из памяти вымывался; да и не это было важно. Важнее было — быть полезным; быть нужным; вернуть что причиталось тем, кто выдернул его когда-то из пустыни, и успокоить ту искристую дрянь, навечно живущую теперь внутри, щекочущую кожу с изнанки. Всё складывалось — как нельзя лучше; так хорошо, как только могло, наверное, в его иссушённо-пустынной жизни. И это длилось больше десятка лет.

***

…А после — тебя вызывают к старшему по званию и внезапно сообщают о повышении. И тут уже отрицательный ответ — невозможен в принципе. Ну, хотя бы потому, что никто не задаёт вопроса.