8

Упрямо не хочется отпускать её ладонь. Они мотаются по Сумеру — уже бездумно, не с целью посмотреть город или вроде того. Просто отчего-то… к стоянке дирижаблей не тянет обоих; хотя Шарлотта то и дело поглядывает на часы в золочёном корпусе, висящие на лацкане пиджака. Есть ещё минут двадцать. Наверное. Или сколько там. В районе её бёдер — мотается фотоаппарат, но она его не касается даже. Сайно снова хочется обнимать, целовать, трогать её постоянно. Чувствовать своей. Заранее как будто пытаться утолить голод на сколько там; арх, да что там, кажется, насовсем. Она легко приникает к нему, целует охотно, покусывает губы. На него — он видит, конечно, всё, — смотрят, и иногда даже пялятся. Может, узнают; может, завидуют; может, просто дело в том, что нечасты такие зрелища поутру в сдержанном Сумеру. Может, вопросы будут назавтра; а может, будет плевать. В конце концов, да что такое интрижка на одну ночь, правда? У махаматр работа нелёгкая, и кто как хочет, тот так и отвлекается. Тонкая рубашка непривычно липнет к коже на жаре. Бередит царапины; но уж их показывать публике — было бы не вариант. Явно. Сайно жадно обнимает Шарлотту; целует; на каждом перекрёстке, в любом подходящем месте, где угодно. Дурно представить, что минут через пятнадцать — её с ним уже не будет. Он молчит — практически постоянно. И она как будто тоже говорит меньше, чем вчера; но восторженно, на повышенных тонах — будто внимание пытается отвлечь, заполнить паузы чем-то блестящим. Про то, какая интересная и необычная страна Сумеру. Про Фонтейн что-то опять. Сайно, если честно, особо не слушает. Не это кажется важным. Ему вспоминается как она рассказывала вчера: в их коммерческих компаниях — соискателей на должность очень любят спрашивать, кем они видят себя через пять лет. Сайно осознал точно, сразу и мгновенно, едва услышал этот вопрос, — через пять лет он видит себя уважаемым членом общества, опытным уже махаматрой, терзающим в кабинетах учёных с очками в золочёных оправах. При встрече с кем мгновенно замолкают неловко, пытаясь не шарахнуться в сторону. Кто который уже год под секреткой такой, что… никаких водомерок, никаких дирижаблей. Это Сумеру, и тут, если честно, всё и так понятно; даже вопрос такой не стоило бы задавать. Сайно тянется к Шарлотте опять; вдыхает сахар и металл, как что-то важное, как что-то, что норовит неустанно ускользнуть из памяти. Но кажется важным всё равно.

***

Они приходят на стоянку минут, наверное, за десять до отлёта; и дирижабль, жалобно льнущий к швартовочному шпилю, уже на посадку открыт — огромный, пузатый. Шарлотта не торопится; наоборот, смеётся тихонько, прижимаясь щекой к груди Сайно: — Без меня не улетят. У меня всё равно билет заранее куплен. А он даже не знает, как на таких… грозных китов покупают билеты. И на мгновение — мелькает отчаянная, абсурдная мысль: не отпускать Шарлотту, а сесть вместе с ней туда вот, в это колышущееся огромное брюхо. Деньги с собой есть. С контролёрами он разберётся. Перед начальством как-нибудь оправдается; да и выходной сегодня, а завтра можно и обратно вернуться. Но улететь, просто улететь — туда, в страну металла и сахара, где всё иначе, где всё не так; пробыть там хотя бы сутки — и несколько часов ещё, совсем уж непозволительно странных, в дороге по небесам, где Шарлотта наверняка уснула бы на его плече… Но она улыбается широко и сахарно. На этот раз — очень по-журналистски. И Сайно думает опять о том, сколько у неё там кого в каждом городе; о том, кто её ждёт в Фонтейне; о том, что она-то такого безумства — не оценит ну наверняка ещё хлеще, чем его начальство. Она ни разу — за всё время — не сказала ничего о том, чтобы продолжить их связь. Даже продолжить просто… общение, скажем так. Никакого даже — предложения письма писать — пускай идут и сутки, но не неделю же. Никакого даже — дежурного — думаю, ещё встретимся, будете у нас, заходите… Сайно конченый придурок, конечно, если хоть одной извилиной допускает, что мог бы быть у неё — буквально вот в тот же день. Если предложила бы. А она не предлагала. И спрашивать уже не хочется. Не мальчик уже — знаешь, что ответят, и портить эти последние пять минут прощания такими вопросами… неприлично просто. Хочется оставить всю эту историю в памяти такой, какой есть. Хитрой, непривычно-вычурной металлической деталью; которая не поймёшь пока, зачем нужна, на какое место мозаики встанет, но хочется верить, что нужна была. Определённо. До Сайно запоздало доходит, что они уже несколько минут молчат. А дирижабль призывно гудит зачем-то. Сайно прижимает к себе Шарлотту — жадно, почти грубо. А она только вперёд подаётся, будто ей и этого мало. — Спасибо, — шепчет тихо-тихо. — За всё. Так пошло. Почти клише. Но об этом ли рассуждать тому, кого ни на что, кроме куцего: — И тебе, — в такой ситуации не хватает?.. Не верится, что всё закончится вот так. Но Шарлотта коротко целует в губы — будто ставит ещё печать, но теперь уже сладкую, не жгучую, — и выскальзывает из объятий, легко и нежно, оставляя после себя леденящий холод. Вбегает внутрь пассажирского отсека, походя кивнув контролёру, и машет узкой светлой ладошкой из окна. И всё заканчивается именно так. Огромный, надутый, металлический кит — обрывает свой гудок и уплывает в небо.

***

Знаешь, меня бросила девушка, с которой я сутки назад ещё знаком не был. Или даже не бросила. Наверное, нет; наверное, она так не считала, но мне теперь погано. Формулировка, конечно, наиглупейшая, думает Сайно, закупаясь в таверне анисовой водкой навынос и прикидывая, как скоро доберётся до деревни лесных стражей. Но лучшие друзья — он знает, — в числе прочего, потому и лучшие, что умеют понимать и такие формулировки.