7

Последствия некоторых событий удаётся в полной мере ощутить лишь наутро. Проснувшись. Или проспавшись — это уж как повезёт. Наплаваешься вот, бывает, в ледяной воде; а после просидишь ещё в засаде добрую половину прохладной сумерской ночи. Но утешаешь себя до последнего — всё в порядке, я сильный, организм справится, — а стоит проснуться, как во всём теле ощущаешь ломоту, поганый жар и пылающую боль в горле. Или получаешь в бою ранение… да что там, ранение — громко сказано, так, царапину, — обрабатываешь наскоро, перевязываешь чем придётся, да и позабыл вовсе. А наутро чувствуешь сразу, как под кожей возмущённым жаром пульсирует гной; а лекарь смотрит ещё как на умалишённого — вы-то, с вашим профессионализмом, с вашим опытом, и чтоб такое отношение к собственному телу… Проснувшись наутро, Сайно отчётливо понимает, что влюбился. Шарлотта спит на его плече, такая тёплая, пугающе близкая и непривычно простая без всех этих своих железок; но даже не от близости, а просто от самого факта существования этой женщины — аж до горла дохлёстывает такой светлый восторг, что ясно, что дело плохо. Сайно прижимает её к себе. Она улыбается во сне и льнёт к нему; перекидывает тонкую белую руку через торс. Сайно прикрывает глаза и разрешает себе ненадолго поиграть в дурную игру: представить, будто нет того, что так-то есть на самом деле. Будто Шарлотта — действительно его. Будто не надо ей никуда лететь, и будто нет никаких дирижаблей. Будто это была не первая и не последняя их ночь. Она сейчас проснётся. Он сварит ей кофе. Она просто останется здесь. И оба будут счастливы тем простым и бесхитростным счастьем, которым каждый день счастливы — просто влюблённые друг в друга люди. Шарлотта ворочается на плече, приоткрывает глаза. Улыбается так, что будто всё лицо её затапливает светом, и произносит полусонно: — Сайно… И произносит так, как не произносят имена людей, с кем не рады были провести ночь. А после — поворачивает голову, и смотрит на часы на стене. И распахивает глаза. И морок спадает. Она резко садится на кровати, неуловимо легко выскальзывая из объятий, и выдыхает: — Так! У меня до отлёта чуть меньше трёх часов! Что же. Едва ли этой игре и стоило длиться долго.

***

Если честно, от дома Сайно до стоянки дирижаблей — спокойным шагом полчаса. И он не понимает, зачем так спешить. Но — Шарлотта уже носится по дому, собираясь, не задаёт ни единого вопроса и со всем обращается так легко, будто живёт здесь не первые сутки; и при этом говорит-говорит-говорит: — Слушай, могу себе представить, как они впечатлятся моим материалом! Не только полноценные обзоры турнира из всех четырёх столиц, но ещё и такое расследование… с таким финалом… С таким финалом, да. В её интонациях — ни миллиграмма сожаления о том, что нужно улетать из Сумеру. А Сайно просто глупец. — Сколько в пути идут эти ваши дирижабли?.. Отличный вопрос. Стоило задать его, конечно, вчера. И желательно сразу. Ещё перед тем, как соглашаться показывать город. — О, я говорила, это настоящий прорыв в транспорте! Представляешь, всего четыре-пять часов, — воодушевлённо восклицает она, — а… что? Сайно не уверен, что рад этому. Он, может, хотел услышать что-нибудь вроде: ох, да не меньше суток, та ещё морока, никогда не вернусь больше в вашу неприлично далёкую глушь. А так… В голове сама собой рисуется схема, если честно. Они… могли бы, ну. Могли бы летать друг к другу на выходные. В отпуск. Большего всё равно не нужно: Сайно ясно видит, что Шарлотта точно так же по уши в работе, как и он сам. Ещё и командировки наверняка; хотя — он мог летать бы и в другие города, видеться с ней там, если так… Он никогда, конечно, вообще ещё не летал, кроме как на планере. Никогда не садился в живот огромного плывущего по небу кита. Но он готов. Совершенно не проблема. Проблема — то, что к нему могут возникнуть вопросы. Рано или поздно — возникнут наверняка. Блюститель общественного порядка. Встречается с какой-то иностранной девицей; что, если она вынашивает планы порушить тут весь государственный строй, нет?.. Да, вопросы будут. Сайно, впрочем, не думает, что и это — такая уж проблема; в глубине души — подозревает, что может, оно и даже и к лучшему. Может, он рад был бы обсудить со своим начальством — такие вопросы. Может, это помогло бы ему наконец понять что-то важное. Но основная проблема — не в этом; основная в том, что Шарлотта — всё так же носится по дому беззаботным сахарным вихрем, крутится, выплясывает перед зеркалом. А шея у неё — вся в красно-багровых засосах; да и на рёбрах — ох, перестарался, — кое-где начинает уже темнеть, и она чуточку морщится, надевая корсет: — Арх… Завтра, кажется, вся в синяках буду, — и легко улыбается. — Извини, — невольно выпаливает Сайно. — За что? — она почти смеётся. — Это была восхитительная ночь! — и затягивает шнуровку. Цепляет на себя вначале монокль, затем — остальные все свои железяки. И с каждой становится будто бы всё чужее. Делает макияж — косметичка серебристая, но тоже с пуговицей именной, — и тщательно прокрашивает ресницы, но следы на шее скрыть не пытается почти. Так, проходится пару раз пудрой. Над щеками и то усерднее поработала; хотя лицо всё белое, чистое. Будто бы ей нечего стесняться. Будто бы это всё в порядке вещей. Множество знакомств. Яркие впечатления. Сайно как-то запоздало отчётливо осознаёт, что у неё наверняка в каждом городе — по такому вот махаматре.

***

— Тебе, может… кофе, завтрак? — слова кажутся нескладными и чужими какими-то. На завтрак предложить нечего, на самом деле. У Сайно гости бывают нечасто, а уж такие — тем более. А вчера вечером… ну, просто вот не подумал. Не привык. Очень много о чём не подумал, на самом деле. — О, кофе — это было бы потрясающе. А есть я по утрам не могу, — на ходу бросает Шарлотта, — и да, только без всяких этих… сахара, сливок, хорошо? — У нас в Сумеру подобное вообще не в чести, — чуть обиженно замечает Сайно. Она пробыла тут так мало, чтобы даже этого не понять. И сложно: одновременно и за джезвой следить, чтобы кофе не сбежал, — и за снующей вокруг Шарлоттой. Она ведь и так красивая. Никак не поймёшь, зачем ей собираться столько, чтобы просто сесть в какое-то брюхо какого-то там дирижабля. Или там, в Фонтейне, её уже кто-нибудь ждёт? От этой мысли становится внутри свербяще горько. Сайно тут же себя утешает — нет, замазала бы засосы тогда; хотя… Ладно. Он просто краем глаза за её фигуркой наблюдает — белой, тонкой. Хрупкая такая, аж непривычно. Среди пустынников таких женщин не бывает вообще: там любая женщина — боец, там женщина — поющая, страшная сила. Но и в городе Сумеру даже — он таких особо не встречал; таких, что коснёшься, кажется, — переломится; ну вот и как он вчера… Кофе возмущённо шипит, бурой шапкой вырывается из узкого горла джезвы. Сайно отвлекается; снимает с огня и разливает по чашкам. А Шарлотта, подойдя, запускает руки ему в волосы. Нежно давит ногтями на загривок. Разворачивает к себе. — Ты злишься? — Э… на что? — Не знаю, вот и хочу узнать. Смотришь на меня как-то странно, и всё утро молчишь, — она опускается на табуретку рядом, пододвигает к себе чашку. — Спасибо за кофе, — сообщает, абсолютно не меняя интонации. — Что-то случилось? Сайно молчит на полсекунды дольше, чем необходимо. — О чём ты думаешь? — продолжает она. — О том, что было ночью, — он так теряется, что зачем-то говорит правду. — О том, что… слушай, ты такая хрупкая, как ты вообще могла меня о таком попросить?! Прикрывает лицо ладонью, будто чувствуя, что на него обидятся, и не желая это видеть. Через мгновение — Шарлотта, мягко обхватив пальцами его запястье, отводит руку. Смотрит в глаза. И вместе с этим отпивает кофе — смачно так, деловито. — А в чём проблема? Мне всё понравилось. — Ты понимаешь, сколько других людей, очень похожих на меня, — он запинается, потому что думать об этом ему уже вообще омерзительно, — могло в такой ситуации не сдержаться? И действительно сильно тебе навредить? И не потому, что хотело бы, а потому, что… — Но ты же так не сделал. Ну вот и что тут возразить. С полминуты они пялятся друг на друга. — Послушай, — Шарлотта опять отхлёбывает кофе, — если честно, это сложно объяснить. У меня просто… чутьё на людей, понимаешь? Я привыкла себе верить. И не знаю, почему, но я, — она на мгновение отводит взгляд, — я почему-то поняла просто, что ты не сделаешь мне плохо… вот и всё. Сайно горько усмехается. Сам пробует кофе. Ух; с крепостью переборщил, если честно; а Шарлотта ни разу и не поморщилась даже. — Ты угадала. Она вопросительно поднимает брови. — У меня внутри обитает демон, — просто, без обиняков, озвучивает он. — И будет обитать, наверное, всегда. Пока я не умру. Так что мне пришлось учиться контролю над своим телом… над своей силой… ну, почти что сколько себя отчётливо помню. Иначе было бы совсем никак. Так что… Шарлотта наклоняет голову: — Расскажи подробней?.. Это конченая дурость, конечно. — Обещай, что это останется между нами? — Обещаю, но обижаешь, — чеканит металлически, презрительно почти. Сайно никогда бы не сознался, что его это чуточку заводит. Он начинает рассказывать. Никаких скандальных откровений, разумеется. Никаких спорных высказываний в адрес государственного устройства великой страны Сумеру. Ничего, чего не мог бы сообщить официально; да что там — сухие, известные, в общем-то, заинтересованным людям факты. Пустыня. Детство. Колдун. Юность. Матры. Поле. И всё, что было дальше. Шарлотта слушает, не перебивая. Только смотрит так, что хочется продолжать. И может быть, поэтому под конец Сайно разрешает себе всё-таки озвучить: — Не знаю, зачем они это сделали. Может, слишком боялись меня с моим демоном в поле. А может… может, просто знали, что я и из кабинетов никуда не уйду, что бы мне ни назначили. И замирает. Он давно это знал, но никогда не формулировал… настолько напрямую. — Почему? — Шарлотта смотрит без презрения, без страха, без жалости. — Потому что я им должен? Потому что тогда, в пустыне, они меня спасли? — И ты считаешь, что не отдал своего долга за десять с лишним лет? Как будто он сам себе не задавал такого вопроса. Но Шарлотта смотрит в упор, она близко-близко, и даже монокль её почему-то не бликует; но Шарлотта смотрит так, будто знает о Сайно — гораздо больше, чем он сам о себе знает. Давай, чужая девочка из страны из металла. Давай, расскажи мне, что мне с собой делать. И на мгновение так щемяще кажется, что это могло бы сработать. Что если бы Шарлотта осталась здесь, если бы она была рядом — всё было бы иначе. Он в себе бы разобрался. Он нашёл бы выход из клетки, хотя в душе ещё не представляет, как этот выход мог бы хотя бы выглядеть. Но это неправильно. Опираться на других людей — никогда не выход. И Сайно, вероятно, и так уже ответил без слов. Шарлотта вдруг улыбается, легко и — как он понимает секундой спустя — с интересом; и произносит совсем внезапное: — А этот твой демон… он как проявляется обычно? И Сайно цепляется за этот вопрос, потому что остальное сейчас слишком лишнее.

***

— Если честно… это сложно объяснить, — произносит он и понимает вдруг, что повторил невольно её недавние слова. — Колдун говорил мне, что демон — это сущность. Что-то совершенно чужое, из параллельного мира, а моё тело… только сосуд для него. — Сайно прикрывает глаза. — Поначалу, наверное, так и было. — Он завладевал тобой? Вот так, в форме вопроса, это звучит… так смешно и пошло. По-журналистски. Ужасно только, что от неё — Сайно и это нравится. — Можно и так сказать, — он усмехается криво, — но всё-таки… нет. Я… знаешь, долго старался это осознать. Почувствовать эту… сущность. Поначалу фантазировал вообще, что он разумный, ну, точнее, в нашем понимании… разумный, что у него цели есть, мысли какие-то. Что он со мной что-то делает, и знает, что делает. — Он жадно глотает ещё кофе. — Херня это всё. Поднимает взгляд. Смотрит на Шарлотту. А она всё та же — внимательная, красивая; и хочется рассказывать ей дальше, хотя и не поймёшь — зачем. Что это вообще? Попытка этим внезапным доверием купить себе симпатию? Желание запомниться кем-то ещё, не просто очередным шикарным любовником на ночь?.. — То, что из другого мира, оно… из другого мира, — гениальный тезис, конечно. — По-нашему с этим нельзя. Не сработает. Только тебя погубит. — Сайно слизывает с губ шершавую горечь. — Потом я начал понимать. Начал просто думать, что во мне живёт… сущность, и так уже было легче. Это было что-то чужое, что-то чуждое, но так мне стало проще ею управлять. А именно этого я и хотел в то время. Он прикрывает глаза. Не хочется этого всего вспоминать — но отчего-то и тянет. — Непросто было, если честно. Чувствовал, как она будто… заполняет меня, наружу рвётся… казалось, будто я даже выгляжу по-другому. Например, — он опять ухмыляется, — мне почему-то казалось, что у меня из костяшек пальцев, вот здесь, — он проезжается ногтем по сжатому кулаку, — когти вырастают. Огромные такие, длинные… И их как бы… и не существовало, но вроде бы и да. Их то не видели, то видели, то не ощущали, то… Он сглатывает и добавляет заметно тише: — То я обнаруживал… потом… очень характерные раны. На других, я имею в виду. Они молчат какое-то время. Шарлотта испытующе наклоняет голову: — И это было ещё не всё? — и это тоже звучит довольно журналистски, но ему слишком хочется ей сейчас доверять. — Нет. Потом, когда меня забрали матры, я понял… как бы это сказать… понял, что не могу так жить, понимаешь? Ну в смысле… Что я за матрой буду, если во мне обитает что-то там чужое, чуждое, что я даже контролировать не всегда могу? — и он в её молчаливом взгляде находит тот ответ, что, кажется, и нужен. — И вот. Омерзительный кофе. Непозволительно горький. Надо ж было сварить такую дрянь. — И я тогда сказал себе, что демон — это часть меня. Хочу я этого или нет. Нравится мне это или нет. Шарлотта как-то шумно, чрезмерно быстро вдыхает. — Является ли это… как там говорят эти учёные ребята… объективной правдой или нет. — Сайно распахивает глаза и поднимает на неё взгляд. — Мне так легче. Это главное. Шарлотта накрывает его руку своей узкой ладошкой. — И тогда… тогда я, наверное, стал тем, кем стал. Научился тому, чтобы действительно держать себя под контролем… Он не знает, как продолжать, потому что дальше такое сложное, спутанное и больное — что в слова вот так с ходу точно не облечь. Только… понимает вдруг, что, кажется, и не нужно. Шарлотта не говорит никакой этой журналистской дури. Мне очень жаль; какая трогательная история; берегите себя и своих близких. Обхватывает его кисть, мягко заставляя даже не сжаться — сложиться в расслабленный кулак. Подносит к губам и спрашивает тихо-тихо: — Эти когти твои… появлялись… вот здесь? Под изнанкой кожи взрывается что-то восхищённым вулканом, и Сайно кажется, что никогда в мире с ним не бывало ничего лучше. В груди замирает; он пялится-пялится-пялится на свой кулак, на то, как Шарлотта медленно и сладко целует костяшки. От большого до мизинца — и обратно. Соображать больше желания нет. Причин тоже. Единственное, на что он вообще способен сейчас — не озвучить чего-то такого… глупого, о чём оба они — точно — потом пожалеют. Сайно срывается с места. Обнимает Шарлотту жарко и жадно; сахар, металл — и всё-всё-всё остальное, о чём он не подозревал даже, как ему этого не хватало. Целует, уже задыхаясь; оба они распрямляются, делают несколько неуверенных, шатающихся шагов — и она прижимается спиной к стене. Уши. Колются. Режут. Металл. Да что за манера таскать на себе столько декоративной дряни?.. Но хочется её именно такую — наряженную, металлическую, накрашенно-сладкую, при полном параде. Такую, какой в Фонтейн хотела приехать. Или не хотела. Сайно подозревает уже, что и тут она всё решила, и тут всё знала лучше него. Но всё равно — прижимает её к стене, и она открывается охотно, позволяя ласкать себя везде и как угодно; а он… он почему-то вообще сейчас не хочет применять силу. Ни на секунду, ни на мгновение. Мозг будто плавит нежностью. Плохо дело. Шарлотта стонет и хнычет — но Сайно только языком скользит по вчерашним засосам. Впрочем, и сама она тоже хороша. Обнимает его вроде бы; обвивает руками обнажённую спину, но ногти нет, не пытается вонзить даже — только свежие царапины гладит, гладит. И всё так нежно, что страшней всяких демонов. По-настоящему страшно. Сайно понимает, что это почти что признание в любви, да что там, оно и есть. Гладит тонкие бёдра, ныряет руками под юбку. Шарлотта поскуливает ему в ухо тихонько; восхищённо; и нежно-нежно-нежно. Влажная и жаркая просто невыносимо. Но нахер ему ничего не надо, кроме пальцев, — лишь бы не доставала грёбаную косметичку. Она дрожит и дёргается сладко; одними губами выдыхает что-то невразумительное, что не получается расслышать. Кончает так быстро, что обидно даже, и на накрашенных ресницах чуть расплывается тушь. Сайно чувствует себя… разочарованным, будто ждал чего-то, чего так и не случилось. Но у неё очень ловкая, тёплая и умелая рука; и удачно, и вовремя находятся в кармашке пиджака салфетки, да и используются тоже умело, легко и явно привычно. И это очень больно. Хотя и очень приятно.