Семечко

      В свое оправдание он мог сказать, что был пьян. Много кувшинов лотосового вина и его обоснованное желание забыться подействовали, несмотря на выпестованную юностью с Вэй Усянем устойчивость к опьянению. Одна-две ночи в году — это ведь не так уж и много?       Это и привело к весьма сомнительному счастью проснуться под укоризненные увещевания главного целителя, лично принесшего ему спасительный для больной головы настой. Не то чтобы у Лю Миншу не было других дел, забот у него не меньше, чем у самого Цзян Чэна, но не пожурить главу ордена за ночные побегушки старик не мог. Подумать только, глава великого ордена, зрелый мужчина, а пристает ночью к служанкам и ладно бы для того, о чем все подумали бы, так нет — миску ему подайте фарфоровую! Белоснежную и глубокую, да чтоб тонкостенная была почти до прозрачности! Ему захотелось хлопнуть себя по лбу, но голова еще болела, поэтому он только скривился, представляя, каким посмешищем выставил себя перед людьми.       — Цзян Янцзы уже собирает на отдельный свиток самые безумные объяснения вашего поведения, как он сказал — на память потомкам.       — Давно надо было переломать паршивцу ноги, — буркнул Цзян Чэн, но даже не шевельнулся.       Лю Миншу совсем не тихо фыркнул, на что он только закатил глаза. Лекарь знал его лучше всех ныне живущих — привилегия человека, пережившего резню Пристани Лотоса — а потому всегда знал, когда за его словами нет ничего кроме воздуха, на них потраченного. Ничего глава ордена Цзян Янцзы не сделает, только подзатыльник отвесит при встрече, на которой ему, скорее всего, с поклоном вручат копию свитка. Чертов нахал уже слишком давно в ордене, чтобы хотя бы изобразить испуг перед главой, встряхнется, как собака, да дальше побежит, привычно скалясь на мир. Надо было тогда его на улице оставить. И его, и его свору костлявых, щербатых зверенышей в обличии детей.       — И все-таки, глава, почему вы решили, что зима — лучшее время для выращивания лотоса? — лекарь с насмешливым любопытством косился на семечко лотоса, по всем правилам устроенное в талой воде и не смотрел на него, дабы еще больше не смутить.       Он не мог ответить на этот вопрос коротко, но и Лю Миншу не выглядел как человек, которому надо куда-то бежать, и на пожатие плеч отреагировал терпеливой улыбкой и предложением главе подняться уже с кровати, час змеи почти кончился, адепты скоро панику поднимут. Все же надо было пить меньше…

***

      Он искал Вэй Усяня несколько дней перед тем, как окончательно сдался и отправился в Мэйшань к а-цзе. Путь был неблизкий, с едой были проблемы и, несмотря на уже восстановленное (пересаженное, а не восстановленное, его пересадила Вэнь Цин от Вэй Усяня!) ядро, он уставал быстрее обычного. Он не рискнул идти по незнакомой местности в грозу и остановился в заброшенном храме, на который повезло наткнуться. Заклинатели не молятся богам, полагаясь на себя в вопросах защиты от темных тварей, но его учили уважать и не оскорблять богов по мере возможности. Цзян Чэн использовал верхние одежды, чтобы протереть алтарь неизвестного божества, оставил половину скудного рациона в качестве подношения, остальное кое-как удалось впихнуть в себя, и лег спать.       — Надо же, какой у меня интересный гость.       Он точно спал. И раз он не смог разглядеть лица говорившей на расстоянии вытянутой руки, то у него было полное право увериться, что спать в храме неизвестной богине — скверная идея. Он же не успел как-то ее обидеть?       — Не слишком вежливо, но в твоей ситуации не до этикета, — подтвердила та, даже не потрудившись скрыть, что его разум для нее как чистая вода — дно видно до мельчайших деталей. — Немного дичи и лесных ягод в качестве подношения от главы ордена заклинателей довольно жалкое зрелище.       Он задохнулся от нахлынувших эмоций, гнев и ярость мгновенно заглушили опасения и скорбь от понимания, что да, теперь он глава Юньмэн Цзян. Вырезанного почти под корень великого ордена. Ему хватило благоразумия не ссориться с божеством, как бы не ранили едкие слова, но не будь он во сне, губу бы прокусил до крови.       — Но от осиротевшего ребенка, чей мир рухнул в одночасье, это щедрое пожертвование. Больше, чем ожидается за гостеприимство, — продолжила богиня. — Прими мое благословение, дитя.       Недовольство стихло, когда он увидел на протянутой ладони семечко лотоса, невинное напоминание о потерянном доме.       «Напитай священный цветок своей силой и пусть его цветение облегчит твою тоску», эхом прозвучало в голове, когда он проснулся. С войной на горизонте, уничтоженным орденом и захваченным домом он бы легко забыл и потерял божественный дар, но его нашла а-цзе. Цзян Яньли очень серьезно восприняла сон и сшила небольшой мешочек для хранения семечка, наказав посадить его, когда Пристань снова расцветет. Но война и ее последствия, новые потери и новые заботы отдалили его от самой мысли о том, что Пристань Лотоса когда-нибудь снова станет такой же, как раньше. Лишь изредка он вновь доставал заветный мешочек, позволяя скорби затопить его естество, пока он поглаживал аккуратные стежки.

***

      Вчера была годовщина гибели сестры и бойни в Безночном городе, день тихой печали для многих семей заклинателей, в том числе и адептов Юньмэн Цзян. Как его поглощенный алкоголем разум дошел до мысли, что его дом расцвел настолько, насколько это возможно под руководством человека известного как «Три Яда», он не помнил, но что семечко посадил именно из-за этого — знал наверняка.       Лю Миншу слегка нахмурился, как всегда несогласный с оценкой его лидерства, но промолчал, лишь дал пару советов, потому что даже заклинателям не стоит легкомысленно относиться к благословению небожителей. Не говоря уже о риске вырастить оборотня — еще чего не хватало! О странном происхождении гуева лотоса весь орден узнал за сяоши и Цзян Чэн точно знает, кого в этом винить.       — Это всего лишь еще один цветок, у нас этих лотосов поля до горизонта!       — Но не каждое семечко вы получили от богини, глава, — непреклонно возражал и старый лекарь, и старшие соклановцы — адепты, принятые в клан Цзян за заслуги перед орденом.       Споря с ними, он немного тосковал в глубине души, зная, что в прежнем Юньмэн Цзян никто бы не осмелился возражать главе ордена, каким бы мягким не был Цзян Фэнмянь, и тем более никто не связывался с госпожой Юй. Конечно, влияло и то, что ни у его отца, ни у его деда не было родных братьев и сестер, только более дальняя родня, но об этом Цзян Чэн редко вспоминал. Тот орден был уничтожен безо всякой жалости, а ядро нынешнего составляли люди, прошедшие с ним войну, видевшие его, неопытного, растерянного, в худшие времена, а потому при всем уважении не боявшиеся ни возражать, ни спорить, ни задавать неудобные вопросы.       Единственное, чего он добился от них — все подобные происшествия проходят за закрытыми дверьми. Новый Юньмэн Цзян известен порядком, дисциплиной и умением понимать по взгляду, чего хочет глава, а что на самом деле происходит в ордене — посторонних не касается. Даже Цзинь Лин мало о чем знает, племянник, конечно, самый родной человек, но он всегда был наследником другого ордена, и цзиньские стервятники могли вытянуть из невинного ребенка все, что тот видел и слышал. Единственным, кто спорил с Цзян Чэном при мальчике, был Лю Миншу, уважаемый целитель имел право на некоторые публичные вольности, да и ворчал только, когда глава ордена плохо следил за своим здоровьем.       — Каждое утро, глава Цзян, — а теперь еще и за невнимание к какому-то ростку.       Лотосы не выращивают зимой, вода слишком холодная, а иногда и замерзает, поэтому некоторые особо инициативные из новых Цзянов уже достали немного земли и ила, чтобы он посадил цветок в бочке с водой. Цзян Чэн уже не спорил и не возмутился, когда обнаружил внезапное прибавление в покоях, только провел внеочередную тренировку на выносливость для адептов, которая повергла наблюдавших учеников в ужас. И когда спустя несколько недель росток достиг нужных размеров, он лично пересадил его на новое место, из вредности сбросив утренние обязанности на Юй Хэпина, верного помощника и родственника по матери.       Сможет ли вообще это злосчастное растение расцвести, когда все что ему предоставят — холод зимнего солнца и бочка воды с илом?

***

      Зима непростое время для заклинателей, у нечисти много больше времени на бесчинства, а у них меньше времени на отдых. Ближе к северу тварям мешает снег или лед, но в Юньмэне зимы обычно не были настолько холодными, или как выразился Янцзы: «зима — горячее время года в Юньмэне». К несчастью для тварей, Цзян Чэн предпочитал выплескивать эмоции так же, как и Пурпурная паучиха, а потому лично водил как учеников на практику, так и группы взрослых адептов, если добыча была подходящей — или ему надо было успокоиться после чьего-то визита или письма. Лю Миншу часто выговаривал ему, что он не бережет себя, что заклинатели с ночной охоты идут отдыхать, а не в рабочий кабинет, что однажды он просто погибнет от усталости и никакой сколь угодно высокий уровень совершенствования его не спасет.       Не так давно упреков стало больше.       Примерно с тех пор, как Цзинь Лин вежливо, но твердо отказался от его помощи, чтобы никто из властолюбивых и жадных павлинов не посмел вякнуть, что Юньмэн Цзян вмешивается в дела Ланьлин Цзинь. Он и так создал повод для сплетен и склок, когда заявился в Башню Кои припугнуть недовольных наследником старейшин. О том, что пугал он стариков не Цзыдянем, а повышением сбора за использование речных торговых путей Юньмэня, знали единицы. Не говоря уже о прочих договоренностях, в которых он уступал ради возможности воспитывать Цзинь Лина половину года, а не видеть пару недель во время визитов в Ланьлин. Их он однажды закроет, но не раньше чем Цзинь Лин справит совершеннолетие. В конце концов, Лю Чуньян, его счетовод, был абсолютно прав, говоря, что самое чувствительное место Цзиней — их цянькуни, так что недовольные старейшины золотого ордена смирились.       Но это осталось неизвестно миру, а потому некоторые особо наглые, вроде главы Яо начали говорить, что он собрался силой захватить власть над Ланлинь Цзинем, используя племянника как ширму, но к этим пустобрехам Цзян Чэн давно привык, а вот к отстраненности А-Лина — нет. Часть его хотела наорать на мальчишку, возомнившего себя взрослым, еще слишком юного для управления клубком ядовитых змей, но другая, по счастью, большая часть, гордилась племянником и его рассудительностью. Цзинь Лин вырос слишком резко, как и он сам в свое время повзрослел под тяжестью забот и грузом ответственности, и его больше нельзя так открыто опекать. Не поймут, увидят слабость и воспользуются — поэтому Цзян Чэн проглотил недовольство и отошел, лишь напомнив, что дерзкий мальчишка всегда может обратиться к нему за помощью.       В конце концов, он перестал следить за ним даже на ночных охотах, не то чтобы его звал упрямый юнец, а не кто-то из наиболее благоразумных ланьлинских старейшин посылал короткую весточку. Это решение далось ему непросто, и из всех советников его безоговорочно одобрил только Юй Хэпин, остальные лишь хмурились и успокаивали и себя, и его тем, что мертвый вэньский пес присматривает за всеми детьми, а не только за выжившим родичем. Иначе бы уже весь мир догадался, кем на самом деле был юный воспитанник Ханьгуан-цзюня. Но что если Цзинь Лин отправится на охоту один или только в компании собственных адептов? Эти мысли мучили его регулярно, но как жестко напомнил ему Хэпин, он не сможет защитить Цзинь Лина, если тот сам не захочет. Его ребенок вырос, пора это принять, и плевать, насколько от этого больно и пусто.       Перемены было тяжело переварить и усвоить, и он сбегал на охоту так часто, как только мог, что означало растущее возмущение главного целителя, но решения своего не поменял и продержался аж две ночные охоты Цзинь Лина. Цзян Чэн заставил себя отпустить племянника, но не учел, что терпения мальчишки надолго не хватит и тот примчится в Пристань с друзьями и лютой нянькой за спиной.       — Что ты шумишь, как… — он проглотил почти вырвавшееся «молодая госпожа». — В чем дело?       — Тебя не было на ночной охоте! Снова! — возмутился племянник, не поверивший словам Юй Хэпина и влетевший в его кабинет вопреки всем нормам поведения, да и остальной молодняк не лучше, тоже вломились без спросу, словно у себя дома. Хотя никто из них не станет так себя вести в Облачных Глубинах: по меньшей мере, пять правил нарушено.       Цзян Чэн с неодобрением осмотрел компанию, хорошо хоть, лютого мертвеца они в резиденцию тащить не стали: его адепты прошлое вторжение не слишком оценили. Какой уважающий себя орден допустит на свою территорию темную тварь, хоть трижды разумную? Особенно разумную. Цао Шипин уже несколько месяцев все свободное время работает над улучшением защиты, и даже Цзян Чэну иногда не по себе от его горящих глаз и бормотания в духе: «чтоб на месте испепелило, а пепел развеяло по всему Юньмэню».       Личные ученики клялись небом и предками проследить, чтобы эксперименты их мастера не уничтожили Пристань, но он не слишком полагался на юнцов. Цао Шипин был натурой увлекающейся, и его страсть к талисманам только окрепла в последнее десятилетие, когда Юньмэн Цзян удалось восстановить библиотеку и адепты получили доступ к большей ее части. Как бы то ни было, пока он не возвращался к теме, уверенный, что мастер придет к нему похвастаться, когда достигнет цели, а до тех пор оставалось лишь полагаться на остатки порядочности в мертвом Вэне.       — С чего бы мне там быть? — язвительно спросил он в ответ, заглушив приветствие от остального молодняка, но кивнув им в ответ. Цзян Чэн не позволил сорваться горькому «разве ты звал меня, чтобы удивляться отсутствию?»       Но племянник услышал несказанное и потупился. Скосил глаза в одну сторону, потом в другую — его друзья тут же заинтересовались интерьером кабинета, воспитанно не влезая в чужие семейные дела. Осознав это, Цзинь Лин вспыхнул алым маревом.       — Раньше тебя это не останавливало! — и конечно, смущение прятал за гневом. Иногда даже Цзян Чэну было сложно не думать, что А-Лин похож на него как сын.       — И все время слышал, что глава ордена не нуждается в присмотре. Я решил тебя послушать, чем ты опять недоволен? — удержать обиду в узде было непросто, но Цзян Чэн справился.       Он совсем не хотел становиться похожим на Лань-шифу, который пытался наказаниями воспитывать взрослых племянников, один из которых выше его по положению. Возможно, для ордена Гусу Лань это было нормальным действием, но он отказывался считать орден с четырьмя тысячами правил примером для подражания. Конечно, Лю Миншу, Юй Хэпину и Цзян Бао пришлось буквально вколачивать в него эту мысль, но он ее усвоил, молча признал правоту советников и закрылся в покоях на сутки, пока Цзян Янцзы не ввалился к нему, проломив крышу — «упал с меча». Вылетел пинком, но своей цели добился: Цзян Чэн был слишком зол, чтобы усидеть в четырех стенах, и отправился на тренировочное поле истязать, то есть тренировать адептов, тех, кто прошел с ним войну, а потому готовых к сколь угодно жесткой трепке.       Он смог, сдержал порыв проследить за ребенком и остался в стороне, надеясь, что племянник не пострадает, но просидел всю ночь за свитками, занимая мысли любым делом. Как минимум треть ордена не спала, как и Цзян Чэн, вдруг придется помчаться следом, если он все же не утерпит. В кабинете с ним тогда остался только Юй Хэпин, который тоже был дядей А-Лину, очень далеким и не считающимся за родню никем кроме потерявшего весь клан и орден, но его отношения с Цзинь Лином как-то не сложились. Если с высокомерием Цзян Чэна тот научился мириться, регулярно зля и раздражая, когда сам был доведен, то ребенок, еще ничего не добившийся, но задиравший нос из-за происхождения, был ему не по силам.       Кто знает, может теперь, когда А-Лин вынужден повзрослеть и доказывать делом, что достоин занимать это место, они смогут поладить? После неловкого молчания, видя, что племяннику нечего сказать, а задать вопрос тот не решается, Цзян Чэн выгнал детей из кабинета. После ночной охоты надо отдыхать, есть и спать, а не бежать в чужой орден проверять, не умер ли сварливый дядя.       — Ты поэтому со мной согласился? — уточнил он у помощника. — По поводу ночной охоты.       — Мальчишке пора понять, что ему с тобой еще повезло, и научиться ценить, — упрямо ответил Хэпин. Цзян Чэн устало потер переносицу. Очередной старый спор и тоже не для чужих глаз. — То он чуть что кричит «цзюцзю», то забывает о тебе на месяцы, потому что ты, видите ли, всего лишь дядя по матери, как будто ты не вырастил его!       — Половину года, и только после смерти его деда, — рявкнул в ответ Цзян Чэн.       — Да, это же совсем немного времени, — с сарказмом протянул кузен, проигнорировав тот факт, что они действительно из другого ордена, и их вмешательство скорее создаст ребенку проблемы.       Сын троюродного брата его матери был очень далеким родственником по крови — и наиболее близким по духу, а потому их споры Лю Миншу кратко охарактеризовал: «столкнулись два барана». Но по поводу воспитания Цзинь Лина было что сказать каждому, и Юй Хэпин был «всего лишь» наиболее громким из них. И Лю Миншу с его мягкими, но непреклонными увещеваниями, и Цзян Бао с советами из собственного опыта — трое детей! — и даже немногословная Цзян Сяомин — у всех было что сказать ему наедине о воспитании Цзинь Лина. То хвалит редко, то наказывает мягко, то внимание не уделяет, то неправильно реагирует — за годы он наслушался этих горе-советников с лихвой, хотя кроме Лю Миншу никому не показывал, что ему есть дело до их слов. Не то чтобы тех останавливало или хотя бы убеждало его равнодушие.       — Может на следующую охоту он позовет тебя как положено, — отступил Юй Хэпин, возвращаясь к бумагам, что-то там с жалобами на его адептов со стороны вассального ордена.       — Или вообще забудет, — оставил последнее слово за собой Цзян Чэн.       Следующие недели показали, что он был прав: приглашения на охоту не поступило. Вместо этого Цзинь Лин приехал в первый день Нового года и остался на все празднования.

***

      — Хотел бы я видеть лица этих стариков, когда А-Лин заявил, что в этот раз Ланлинь Цзинь нанесет визит Юньмэн Цзян, — он окунул в бочку и вторую руку, слегка скучая по возможности поплавать в свое удовольствие. Холодно, да и павлины повсюду.       Формально Цзинь Лин был абсолютно прав, он его племянник, младший родственник, от юнца ожидается, что он будет навещать дядю. Но за годы взросления мальчика все привыкли, что это Саньду Шэншоу выкраивает время в праздники, чтобы прибыть в Башню Кои. Многие были уверены, что это из-за Верховного заклинателя, все шли к нему на поклон — и единицы знали, что Цзян Чэн ходил в храм предков клана Цзинь поклониться табличке Цзян Яньли.       Вместе с опекой над Цзинь Лином эти визиты были важнейшей причиной поддерживать нормальные отношения с Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн никогда не простит ублюдку ни второй осады Луаньцзан, где Цзинь Лина держали в плену, а Вэй Усянь чуть снова не умер героем, ни тем более струны у шеи их общего племянника, но о поддержке некоторых его решений он так и не пожалел. И когда голосистые идиоты вроде главы Яо собрались уничтожить наблюдательные башни, он не стал спорить, только сказал, что башни в Юньмэне продолжат работать. Они были построены на деньги Юньмэн Цзян, следили за ними его адепты и заклинатели вассальных орденов, так с чего бы Цзян Чэну позволить их уничтожить?!       После этого, конечно, пошли шепотки, что клан Цзян что-то замыслил, что башни не просто башни, а Саньду Шэншоу ни разу не выступил против решений Цзинь Гуанъяо, потому что что-то знал, и сейчас решил этим воспользоваться. Но результат того стоил, Не Хуайсану никто не возразил, когда тот оповестил, что несмотря на преступления прежнего главы Цзинь, башни были благом для многих простых людей и заклинатели должны сохранить систему.       После собрания они долго молча пили чай в покоях нового Верховного заклинателя: Цзян Чэн не знал, о чем им говорить, а Не Хуайсан размышлял о чем-то своем. Но каким-то образом это молчание стало началом для новых отношений, из которых проистекали три вывода. Цинхэ Не не будут преследовать всех Цзиней за смерть прежнего главы и расчленение трупа, их месть исполнена и завершена. Цзян Чэн не станет таить зло за все, что выпало на долю Цзинь Лина за последний год: пусть Незнайка и начал разматывать преступную сеть чужими руками, даже он не мог предсказать, как все обернется — слишком часто сам оказывался на волосок от смерти. Они могут построить союзнические отношения не на личных привязанностях, а на общей цели — стабильность заклинательского мира.       Когда в письме Не Хуайсан полушутливо-полусерьезно поныл, что Цзян Чэн хитрый и отказался от должности Верховного заклинателя, а ему теперь мучиться, он ответил привычно резким: «так предложил бы на пост Лань Циженя». Представив того Верховным заклинателем, глава Цзян мысленно вознес молитву, что эта мысль не пришла в голову какому-нибудь идиоту. Конечно, уважаемый учитель из великого ордена мог бы занять должность, его навыки, происхождение и статус позволяли подобное, но мир совершенствования сошел бы с ума, потому что тот был чопорным занудой, погрязшим в душащих правилах своего ордена. Не Хуайсан тоже это понимал, но пригрозил, что покинув пост, предложит преемником либо Лань-шифу, либо самого Цзян Чэна.       — Что ты мелочишься, называй сразу главу Яо, — фыркал в ответ Цзян Чэн.       — Цзян-сюн, да ты же первый его Цзыдянем огреешь, когда он свое место позабудет, — отмахивался веером Верховный заклинатель. — Никто из великих орденов не склонится перед обладателем меньшей силы за спиной.       О том, что Цинхэ Не практически утратили былую мощь и остались великими лишь на словах, они не говорили. Не Хуайсан обмолвился, что его орден меняет стиль совершенствования, чтобы снизить риск искажения Ци для адептов, но это долгий и трудный процесс, который в полную силу развернется только теперь, когда у главы нет необходимости поддерживать репутацию Незнайки. Цзян Чэн понимал его трудности, сам столкнулся в свое время.       Ему было и проще, и сложнее одновременно — почти не осталось носителей исконных путей Юньмэн Цзян и все пришедшие проходили обучение и переобучение у него. Он же на войне преобразовал путь меча, с помощью постоянной практики и знаний вступивших в орден заклинателей, чтобы тот больше подходил для войны с людьми, но оставался эффективным против тварей. В конце концов, его прозвали Саньду Шэншоу, а не мастером Цзыдяна, пусть в дальнейшем первопричина титула забылась.       — И знаешь, из него может получиться не худший Верховный, пока веера и картины он любит больше чем власть, — Цзян Чэн уже привык вслух рассуждать, передавая ростку лотоса свою ци. Другое дело, что ему приходилось устанавливать маскирующий барьер, чтобы доверенные адепты не начали аккуратно и не очень намекать, что главе бы голову проверить.       Иногда ему казалось, что росток слегка шевелился и цвет становился ярче во время его монологов, но это наверняка был эффект передачи ци, что в принципе было странным делом — растение же, не человек, кто ему будет передавать собственную энергию, вырастит еще оборотня. Но от лотоса никогда не исходило ни капли энергии обиды, обычный росток, просто развивается быстрее, даже есть зачаток бутона, который ожидали только через год. И он перестал о том беспокоиться, да и спорить с главным целителем по пустякам было слишком утомительно.       Тот запросто мог вспомнить что-нибудь из детства, вроде случая, когда Цзян Чэн прятался от гнева матери в его ящике для лекарственных трав. Ему было четыре, его только-только переселили в отдельную комнату и он не понимал, почему больше нельзя спать в покоях матушки, и устроил истерику. Госпожа Юй увидела в этом признак слабости и была очень недовольна, ему пришлось спрятаться от ее гнева в первом попавшемся месте. Лю Миншу иногда вспоминал эту историю и говорил что-нибудь в духе: «с вами было намного проще иметь дело, когда вы помещались в мой ящик с травами». Старый упрямец.       — Глава Ордена, вашего племянника закапывают в снег, — конечно, посидеть в своих покоях до часа змеи, когда у них такие высокие гости, ему не позволили.       — Он достаточно взрослый, чтобы выкопаться самостоятельно, — проворчал он в ответ, но все равно «время для себя» закончилось. Цзинь Лина надо отправить переодеваться, пока не заметил кто-нибудь из приехавших с ним старейшин и адептов, а то крик поднимут, что с главой их ордена неуважительно обращаются.       К моменту, как Цзян Чэн дошел до места предполагаемого погребения под снегом, племянник уже выбрался оттуда сам и увлеченно бранился на Юй Хэпина, который отыгрался за вчерашнее. В Юньмэне очень редко когда зимой бывает столько снега, он уже слышал на расстоянии крики участвовавших в снежной битве молодых заклинателей. А-Лин мог бы к ним присоединиться, если бы подружился, но не сложилось. Цзиньское воспитание, унаследованное с двух сторон неумение общаться, разница в положении — и дети его ордена не приняли Цзинь Лина.       Он не мог и не хотел заставлять тех дружить с племянником, да и тот с самого начала заявил, что они ему не ровня, потому что он «молодой господин Цзинь». Реакция была очень сдержанной: дети просто исключили А-Лина из своего круга. Тренироваться на одной площадке могли, но повеселиться на фестивале или поплавать по озерам племянника не звали, а потом появилась Фея, и Цзинь Лин наотрез отказался иметь дело с кем-то еще.       Единственная разница с Башней Кои — его племянника никто не рисковал обидеть даже словесно, несмотря на численный перевес. Он подозревал, что за это нужно благодарить Янцзы, возглавившего всех младших адептов еще до становления первым учеником. Но вслух никогда не говорил, не после того первого и последнего разговора о Цзинь Лине, когда Янцзы сказал, что тому многие просто завидуют.       — Ты совсем дурак? Он тоже сирота! Многие из вас хотя бы помнят свои семьи, ему же едва месяц минуло, когда его родителей убили!       Янцзы тогда посмотрел ему в глаза с болезненной серьезностью и ответил:       — Глава Цзян, пока вы живы, он не сирота. Его есть кому защищать.       Больше они никогда не поднимали эту тему. Он так и не спросил, завидует ли Цзинь Лину сам Цзян Янцзы, юнец, который будет носить имя Цзян, станет клановым заклинателем, но у которого нет не только отца с матерью, но и сварливого дяди. Ему пришлось удовольствоваться тем, что никто из адептов не задевал племянника и пока тот не возглавил Ланьлин Цзинь, подчинялись как молодому господину.       — Толку с твоей брани! Ты что, не заметил, как он к тебе подкрадывается? И ты называешь себя заклинателем?       — Это же Юй Хэпин! И я не ждал нападения дома!       — Ты сюда сколько лет ездишь, сколько времени живешь, а все никак запомнить не можешь что и от кого ожидать?       — Цзюцзю!       — Я пятнадцать лет твой дядя!       Взъерошенный и мокрый Цзинь Лин даже сейчас напоминал малыша, которого он впервые привез в Пристань Лотоса на пятом году жизни. Тогда мальчишка много капризничал, все хныкал, что хочет в Башню Кои к бабушке, не понимая, что бабушку не увидит уже никогда. Он до сих пор не был уверен, была ли госпожа Цзинь еще одной жертвой Цзинь Гуанъяо, не удосужился спросить, пока тот был жив, а теперь и не узнать. И что бы ни натворил ублюдок при жизни, для племянника он стал еще одной потерей, свежей раной на сердце. Цзян Чэн не понимал, чем они с А-Лином так провинились в прошлой жизни, что столь многих потеряли в этой, но смирился и пытался научить тому же племянника.       — Иди и переоденься, не хватало еще, чтобы ты заболел!       — Я сам знаю!       — Тогда почему ты еще здесь?!       Цзинь Лин послушался и ушел переодеться, но перед уходом глянул искоса, напомнив буквально вчерашнюю сцену, когда наглец пытался вернуть ему хунбао. Его лицо перекосилось от одних воспоминаний, а ведь мальчишка был серьезен, когда говорил, что раз его дядя не женат, а он теперь равен ему по положению, то и на подарок права не имеет. Цзян Чэн не знал, что именно отразилось у него на лице, но Юй Хэпин очень быстро возник рядом с ними и утащил его от племянника, а Лю Миншу увлек уже А-Лина, что-то втолковывая тому шепотом. Больше тема не поднималась, красный конверт был спрятан в одеждах Цзинь Лина, а сам он сдавленно извинился и до самой ночи не мог взглянуть ему в глаза, только косился осторожно.       Вот и сейчас посмотрел, не злится ли Цзян Чэн. Нет, уже не злится, но для этого ему нужно было на кого-то этот гнев выплеснуть и Хэпин наверняка опять в Мэйшань сбежит, чтобы несправедливо накричавший на него глава ордена проникся тем, какой он полезный, умелый и вообще незаменимый, и повинился. Ни разу не сработало, но кузен не оставлял попыток.       — Дядя, я хотел спросить про храм Гуаньинь, — а ведь он немного надеялся на тихие праздники. Спокойные, мирные и без дополнительных напоминаний о прошедшем годе. Племянник снова прочел все по взгляду, у него получалось все лучше и лучше, и тут же затараторил. — Нет, не о том, что было! Я про настоящее. Что там сейчас, кто храм восстановил, что с теми духами и все вот это. Я просто… Это Ланьлин Цзинь должен нести ответственность?       — Нет, — тут же ответил Цзян Чэн. — Первые, кто должен реагировать на происходящее в Юньпине — Юньпин Фэн, город и окрестности их территория, но они ничего не заметили.       О том, как он разбирался с молодым главой ордена Фэн и всем этим бардаком с храмом Гуаньинь, полном мертвых шлюх и их клиентов, Цзян Чэн рассказывать не хотел, но Цзинь Лин был уперт как его отец — и дядя, как намекали остальные — и он выдал краткую версию. Орден Фэн был маленьким вассальным орденом Юньмэн Цзян, практически кланом, и при серьезных проблемах предпочитал звать на помощь, но, несмотря на оживленный тракт и город, сложных проблем с нечистью там не было. Если исходить из отчетов.       А если начать копать, то выясняется, например, что тех же призраков, которых могли упокоить и заклинатели ордена Фэн, не трогали, чтобы вынудить горожан покупать защитные талисманы втридорога, что собственно, все относительно зажиточные люди и делали. Талисманы эти надо было регулярно обновлять, что обеспечивало регулярный приток денег в казну. Пожаловаться в Юньмэн Цзян люди откровенно боялись, да и не стал бы Цзян Чэн в это вникать, просто отписал главе Фэн, чтобы разобрались и все. Тот бы скверно отреагировал на подобное самоуправство, а потому никто и не решался.       — Ну и твоя репутация не способствовала жалобам, — фыркнул Цзинь Лин и тут же напустил на себя напуганный и провинившийся вид.       Цзян Чэн на это только усмехнулся: знает он свою репутацию, сам создавал, запугивал, чтобы глупостями не страдали, а то повадились одно время после войны на каждый чих звать заклинателей. Отец бы отреагировал и потому он пытался, но потом надоело загонять своих немногочисленных адептов потому, что кому-то там безобидный призрак плачется, а после смерти Вей Усяня за ним закрепилась слава братоубийцы и люди стали обходить его десятой дорогой. Как сказал Лю Миншу — будь у нас раза в три больше адептов, можно было бы управлять как Цзян Фэнмянь и отправлять на легкие задания учеников, но у них столько людей тогда не было, а после часть задач передали восстановленным вассальным орденам, и в целом все стало относительно неплохо.       Теперь орден Юньпин Фэн год будет под пристальным наблюдением, и если о паре старших адептов они знают — сами у себя размещали, то о других наблюдателях знать не должны. Цзян Чэн редко общался с этой частью ордена, официально не-заклинатели никогда не состояли в Юньмэн Цзян, но в жизни всегда все сложнее, чем на бумаге. Теперь в ордене не было недостатка в людях самых разных талантов и найти среди них готовых переехать в Юньпин, чтобы вблизи следить за работой маленького, но наглого ордена, было несложно. Это, к сожалению, не решало других проблем, с которыми осмелевшее население Юньпина пошло к нему, решив, что терять им уже нечего.       — Янцзы руководил зачисткой храма, но когда люди узнали, что пряталось буквально под полами — они стали боятся к нему просто приближаться, — он устало помассировал лоб. — Не хотят иметь с этим дело и в то же время боятся, что богиня на них разозлилась за подобное неуважение, и что если они не восстановят все как раньше, станет хуже.       — И что ты будешь делать? — Цзинь Лин подался вперед. — Ты ведь знаешь, что Ланлинь Цзинь может возместить ущерб? Это будет правильно!       — Да если бы речь шла о деньгах! — забранился он в ответ. — Мальчишка, ты что считаешь, что у Юньмэн Цзян не хватает средств восстановить какой-то храм со статуей? Говорю же, что люди боятся приближаться к святилищу и боятся ничего не делать и ходят плакаться сюда!       К нему лично просителей и жалобщиков старались не допускать после того случая, когда кто-то упал в обморок от его взгляда. У него до сих пор глаз дергался от мысли, что смелости дойти до его кабинета хватило, а открыть рот и озвучить просьбу словами — нет. Но проблему требовалось решать, и когда Юй Хэпин сбежит обиженный к родственникам, он отправит его еще и в главный храм Гуаньинь, может они согласятся прислать монаха, почитать сутры на оскверненном месте, чтобы успокоить людей. Не хватало еще, чтобы из Юньпина разбежались жители, толку им с города-призрака!       — Я хочу помочь, — упрямо надулся Цзинь Лин. — Я глава ордена Ланлинь Цзинь, я должен…       — Разобраться с внутренними делами своего ордена, чтобы больше не было случаев, когда слуги и стража идут за приказами не к тебе, а к старейшинам, — отрезал Цзян Чэн, прекрасно зная, что это займет не один год. Понимал это и А-Лин, потому что обиженно замолчал. — Подожди, пока решат, оставлять этот храм или лучше новый построить, там видно будет. И не разбрасывайся орденскими деньгами так легко!       — Я не разбрасываюсь! — возмутился мальчишка, но довольную усмешку скрыть не смог.       — Ты надолго останешься?       — До праздника фонарей точно, — уверенно ответил А-Лин, но тут же сдулся. — Но я должен буду проводить ритуалы на Цинмин, так что вырваться никак не получится.       Цзян Чэн и не ожидал этого, главная семья обязана проводить день, посвященный ушедшим, в храме предков, но совсем забыл, что в этом году церемонию будет вести сам Цзинь Лин, как глава клана. Он помрачнел, еще раз получив напоминание, что его ребенок вырос. Сам Цзян Чэн был старше на несколько лет во время первого полноценного проведения Цинмин, и если бы а-цзе не успокаивала его весь день и день накануне, то от беспокойства за правильность ритуалов точно где-нибудь бы ошибся. Кто-то будет в этот день рядом с А-Лином?