"Прости себя"

-Только их нам еще не хватало. Может мы вернулись в 21 веке, а это просто реконструкторы? – Митя недовольно посмотрел на немца, что грубо поднял его и толкнул в спину, а после связал руки за спиной. -Мне нравится твой оптимизм, но я искренне в этом сомневаюсь -Halt die Klappe, Schlampen! -Fahr zur Hölle! -Миш, не надо! – Митя глубоко выдыхает, не дай бог брат решит с эсэсовцами сцепиться. Так еще они теперь знают, что он немецкий знает. Дима надеется, что свое настоящее имя Миша все же додумается не говорить. Ибо в таком случае они очень быстро окажутся в Берлине. -В смысле не надо эти...- договорить не дает резкий удар, из-за которого Москва валится с ног, а после еще и получает грубые удары под ребра сапогами. -Dreckige Schlampe! – один из людей в форме грубо оттягивает Мишу за волосы и харкает ему в лицо. После чего резко поднимает на ноги, - Nach vorne! Митя слышит, как брат чертыхается и что-то шепчет про 45-ый. Киев шикает на него. Митя вздыхает, чувствуя взгляд, которым его прожигает Москва. Ну а что им сейчас делать? Драться с вооружёнными нацистами не самый лучший вариант, как ему кажется. Их приводят в сборный пункт. Допрос. Звание. Имя. Национальность. Теперь оставалось только ждать, куда отправят дальше. Главное, чтоб не разделили. А где Миша? Киев беспокойно брата выглядывает параллельно оглядываясь, много кого здесь, военные, гражданские. Ужасно. Какой год хоть? Судя по довольным улыбкам немцев 41-ый, судя по деревьям осень. Не самый приятный период. Наконец брата замечает. Подходит к нему. -Миш, у тебя с головой как? Как ты вообще додумался этих к черту посылать? И зачем было им давать понять, что ты знаешь немецкий? Думать головой будешь? Или с разукрашенным лицом ходить нравится? – Митя на брата хмуро смотрит, со вздохом замечает еще один синяк, - ты опять поцапался с ними? Сильно болит? -Не болит, - Москва на выговор лишь глаза закатывает, -Они не знают, что я немецкий знаю, успокойся. Я сделал вид, что только и эту фразу знаю. А этот синяк….Они у меня крестик забрать пытались. Да и забрали в конечном итоге. Не надо меня отчитывать. - Не надо тебя отчитывать?! А что мне делать, если ты головой не думаешь! Из-за крестика драться с вооруженными нацистами полез?! Оцени ситуацию! И думать начни, умеешь ведь это делать. Так чего головой по назначению не пользуешься? Сначала хамишь, потом драться лезешь! На пулю нарваться хочешь?! Мой тоже забрали, но я же адекватно себя веду! — Это был тот крестик, который ты мне подарил… -Чего?...- Митя теряется, весь запал устроить выволочку брату куда-то пропадает. Он серьезно сейчас? Неужели правда до сих пор его носит? Столько веков прошло. Митя сглатывает, - ты сейчас серьёзно? Все еще с ним таскаешься? Миша кивает, смотря куда-то в сторону. Да, он с ним ходил, снимал, если только в Союзе. Носил и дорожил. Теперь отобрали. Так глупо. Москва вздыхает, удивленно смотрит на растерянного брата. -Ты чего? -Ничего…Я просто не ожидал, – Митя вздыхает и вправду не ожидал, думал выкинул его уже давно, а он вот носит и дорожит, - ты все равно потише себя веди. Мало ли что. Миша вздыхает и соглашается. Так и быть. Ладно. Будет вести себя хорошо. К такому их жизнь явно не готовила, чтоб в плен, да еще и к нацистам. Что дальше их ждет? Вряд ли хоть что-то хорошее. А пока у него есть шанс выпытать у брата, что же такого еще произошло в Союзе. -Что я еще сделал? -Ты о чем? -Союз. Расскажи -Много чего -Где твоя прямолинейность и умение высказать все претензии, когда так нужны? -Ладно, - Митя вздыхает устало, - Повторюсь много чего. Больше всего запомнилось, когда ты меня буквально задушил. Про это и расскажу. Надеюсь, всю картину достаточно хорошо обрисует.         Дима тяжело вздыхает, стоя перед кабинетом брата. Когда он начал опасаться брата? С приходом Сталина или все же, когда он слишком агрессивно пытался выбить из него признания о том, что он предал страну во время войны? О том, что якобы с немцами сотрудничал или даже если и не с ними, то с другими группами, которые действовали против власти. Митя не делал ничего из этого. Он остался верен стране и такое недоверие причиняло боль, а агрессивность брата пугала. Алые глаза смотрели на всех с подозрением и злостью, ничего прежнего в них не было. Миша будто обезумел. Хотя почему будто? Киев собирается с силами и стучит в дверь, получив разрешение входит. -Товарищ Московский, вы вызывали? – руки сложены за спиной, спина прямо. Встать перед ним не по стойке смирно в последнее время тоже было весьма опасно. Тот поднимает взгляд на него и машет рукой на стул, приглашая сесть. Что ж пока ничего страшного не произошло, но это пока. Дима прекрасно знает причину, по которой его вновь вызвали в столицу. Она все та же. Чем он занимался во время оккупации. Сопротивлялся нацистам. Вот чем. Жаль, что не верят. -На вас, товарищ Днепровский, поступил донос, что во время оккупации УССР, вас видели в одном из административных зданий, в котором расположились немцы. Что вы на это скажите? -Это не я был. Я не предавал никого. Это ложь. Я был с партизанами. Товарищ Московский, вы и сами это прекрасно знаете где я был. С партизанами. -Это не помешало тебе работать на немцев, - Миша по столу резко рукой бьет и встает резко, к Диме подходя, - так с ними нравится, что так и норовишь меня предать?! Уйти хочешь? Одни проблемы от тебя и от твоей республики. -Так выгоните нас, - сказал едва слышно, но сразу пожалел. Миша резко к нему метнулся и с размаху по лицу ударил. -Свалить хочешь?! Предатель. -Никак нет. Прошу прощения, я не подумал. -Ты уйти отсюда хочешь. Скажи мне на милость. Зачем мы тебя у поляков отбивали? Может с немцами тебя стоило оставить? Тебе понравилось, судя по всему. Я убью тебя, чертов предатель! -Я не хочу никуда уходить, - Митя врет, от такого Миши действительно хотелось бежать, не оглядываясь. Тот ему не верит ожидаемо, свои руки на шее сжимает. И Митя понимает одно. Миша сейчас его не запугать пытается, а действительно убить. Он вырваться пытается, сказать хоть что-то, но все попытки безуспешны. Скоро и сознание его покидает. К его сожалению, умереть он не может. Пришел в себя он, судя по всему, в одном из подвалов НКВД, руки в наручниках, пристёгнуты к столу, горло болит, голова тоже, пить хочется. Миша сидел напротив и наблюдал. -Очнулся? Мне нужны имена, всех тех, кто замышляет заговор против СССР. И всех тех, кто предал страну во время войны. Назовешь и будешь помилован. Митя вздыхает. Какой заговор? Какие имена? Он ничего не знает и в никаком антисоветском подполье не состоит. Да вообще он явно не подпольщик. Хоть порой и хотелось, но риск велик слишком, плохо потом всем будет, если Миша узнает, а он узнает. У него везде шпионы, которые только и делают, что доносы строчат. Чаще ложные. -Я не знаю никаких имен, Миш, - говорить сложно, даже больно в какой-то мере, - я тебя не предавал и не предам. Даже если ты так со мной поступаешь. Митя вздрагивает от резко удара кулаком по столу. Миша встает, на стол руками опирается и к нему наклоняется. -Ты. Мне. Врешь. Ты сам признался, что уйти хочешь. Имена или хуже будет. -Можно мне воды? Его за такую просьбу вновь по лицу бьют. А чего он ожидал? Что он действительно стакан ему принесет? Давно пора одуматься и понять, что Миши больше нет, остался только беспринципный товарищ Московский, который на все пойдет, чтоб получить необходимые признания. И неважно правда это или кто-то просто сломался под пытками. -Воду, товарищ Днепровский, получите только тогда, когда будете говорить. – Миша выходит из-за стола и идет к двери. -Миша, стой! Не оставляй меня тут! – ответом ему был хлопок дверью. Митя выдыхает сквозь зубы. Душно. Хочется пить. Руки затекли. А двигать ими не получается. Сидеть тоже неудобно. Он ненавидит советскую власть. И искренне верит в то, что рассудок к Мише вернется и тогда они спокойно поговорят. Митя не знает сколько так просидел. Знает, что долго. Он от жажды уже говорить не может, дышать от духоты сложно. Все тело болит от того, что он почти не двигается. Дверь снова открывается. Митя в полусознательном состоянии смотрит на вошедшего. -Говорить будешь? -Я тебе все сказал, - каждое слово с трудом дается, ему кажется, что его горло будто наждачкой режут изнутри, - я не состою в подполье. Я не работал ни на немцев, ни на других. Был только с советскими партизанами. Клянусь, Миша. Ему выплескивают что-то в лицо. Вода. Митя жадно облизывает губы и пытается дотянуться до капель, упавших на стол, на одежду. Миша над ним не смеется, хоть на этом ему спасибо. Но он вновь разворачивается и уходит. По щекам Мити текут слезы, а может вода, он и сам не знает. Еще через несколько недель Киев все-таки отпускают. На брата он не смотрит, пытаясь поскорее уехать к себе. В какой-то момент Митя готов был назвать просто имена сотрудников. Но благо сдержался. Теперь Москву он действительно боится. -Если хочешь, можешь ударить меня, - Миша замер, боясь взгляд от земли оторвать. Что же он натворил? Правильно его на порог не пустили. Но вопрос один все же решается задать, - ты хотел поговорить. Я знаю, что у меня нет права на такой вопрос, но почему ты закрыл дверь? -Ты сказал, что не помнишь ничего из того, что творил. И я разозлился. -Что мне сделать, чтобы ты хотя бы подумал, над тем, чтоб меня простить -Ничего. Я же сказал, что простил. Забыл? И не смотрит на меня так удивленно, я простил тебя все. Не только то, что ты бросил меня после аварии и наплевал на мои чувства. Ну и все твои подозрения и допросы. Миша руками лицо закрывает. И плачет. После такого сдержаться он не может. Его простили. Черт возьми. После того, как он сначала задушил, а потом бросил на месяц в темном душном помещение без воды. Насколько нужно быть великодушным, чтобы простить такие прегрешения? Москва чувствует, как его обнимают и шепчут что-то успокаивающее. Господи, как же он все-таки любит своего брата. Мишу по голове гладят, успокоить пытаясь, в висок аккуратно целуют. Мишу еще сильнее на слезы пробивает. -эй, Мишутка, тише. Ну ты чего? Не плачь, родной. А то не нужное внимание еще привлечём, а тебе и так сегодня синяков достаточно наставили. Вряд ли еще хочется. Ну все, давай. Успокаивайся. Ты нам тут собранный нужен, хороший мой. Москва губы кусает, пытаясь в себя прийти. Митя прав, лишнее внимание им сейчас ни к чему. Глубоко вдохнув и выдохнув, он все же берет себя в руки и улыбается едва слышному «молодец».  Им бы бежать отсюда и поскорее. В какой-либо из рабочих лагерей попасть явно не хочется. Но, судя по всему, им выбирать не приходится. Да и если сбегут…Миша слышал, что делали нацисты за побеги. Наказывали других, для устрашения. Так подставлять людей он не хочет. Тем более своих же. Миша устало садится на землю. Судя по всему, их проблемы только начинались. Как бы выжить в немецком плену…Нет, конечно, выжить для них не проблема, но чувство страха в груди все же было. Казалось бы, чего ему бояться, столько пережил уже. План дальнейших действий они обсуждать пытались, но особо ни к чему не пришли. Через несколько дней их вновь куда-то погнали. Миша чувствует, как его руку крепко сжимают, в ответ тоже сжимает ладонь Киева. Потерять друг друга сейчас будет катастрофой. Всех в вагон загоняют. Душно. Дышать нечем. Лишь бы не в Польшу, хотя и другие места лучше не будут. Ехали они как минимум несколько дней. Миша никогда бы не подумал, что так будет радоваться воздуху. Обычному воздуху. Он жадно его вдыхает, ступая на платформу.  Оглядывается. Интересно, где они конкретно? Им же не придется ждать тут Красную армию или союзников, если вдруг их отвезли в западную часть Рейха? Несколько лет пройдет же. Саша там совсем себя изведет, наверное. Диме снова переживать все прелести немецких действий, теперь еще и в плену. Москва тяжело вздыхает. Так недели шли. А Мише кажется, что он измотан окончательно. Но жаловаться не смеет, кому-то здесь явно хуже, чем ему. Жаловаться глупо. Да еще и вспоминает, что про ГУЛАГи рассказывали. Он из всех здесь собравшихся единственный заслуживает здесь находиться, ну и те, кто сейчас по периметру с автоматами стоят.   -Миша, ты чего? Почти не разговариваешь ни с кем, даже на этих не огрызаешься? Поговори со мной, пожалуйста. Я переживаю. Что случилось? -Просто осознал, то насколько я уебище -Ты не уебище - Все так считают и они правы. Я заслужил тут оказаться. После всего, что я сделал в 20 веке. А потом справедливо буду сослан куда-нибудь и в Союзе за то, что посмел в плен попасть. Я же вел себя не лучше этих, – Миша машет рукой в сторону охраны, - только поступал так со своим народом. -Во-первых все это кто? Я не считаю тебя плохим, Коля не считает, Саша твой не считает, и это только часть. Во-вторых, ты не можешь вечно проклинать себя. Ты не виновен в том, что оказался под контролем власти. Как ты мог это предотвратить? В-третьих, нацисты, в отличие, от тебя сделали свой выбор осознанно. Не сравнивай себя с ними, - Митя, видя, что брат хочет сказать, что-то закатывает глаза и перебивает, - нет, не приводи в пример переворот. Все к этому и так шло. Твоя поддержка восставших понятна. Кто ж знал, что диктатура так влияет на разум столицы? Миш, хватит извиняться перед всеми. Прости себя. Миша брату благодарен. Тот его оправдывает буквально. И это после того, как он над ним издевался? Заслуживает ли он такого отношения, если союз только часть того, что он сделал? - Ты еще не знаешь, что я делал во время Орды. — Рассказывай. Я знаю только то, что тебе пришлось выживать. Пожалуйста, расскажи -Ладно...- Миша тяжело вздыхает и сжимает кулаки, - я опущу некоторые подробности. Начало ты знаешь. Ожоги и шрамы от кнута не заживали неделями. Ему никто не пришел на помощь. И судя по всему и не придет. Он остался один и ему одному справляться со всем. В палатке Есугея он оказывался часто. Киев, который поклялся защищать его так и не объявился. Но это и понятно, не до него ему сейчас. Пришлось выживать, подстраиваться, изучать поведение врага. Его сжигали и не раз, избивали. Причина всегда находилась, но он учился. Это дало свои плоды и вот он сжимал в руках то, что так хотел получить, чтоб хоть как-то облегчить себе жизнь. Ярлык. С этого момента Миша понял, что теперь от своей борьбы он не отступится. Да, ему придется полностью искупаться в чужой крови, но по другому место под солнцем себе не отвоевать. Ярлык его не избавил от насилия над собой, казалось Есугею теперь стало только интереснее с ним играть. Но теперь Миша был уверен, что в один момент он обязательно одержит вверх и отомстит и за себя и за свои земли. Пришлось идти на многое. Он никогда не забудет крик Василисы и довольную ухмылку Есугея. Никогда. Мише было странно смотреть на Кремль с белокаменными стенами, который в какой-то момент решил воздвигнуть Калита. Конечно красиво. Но белый цвет Москве явно не подходит. Победу они все равно себе выцарапали, но вот незадача. Они только победили. Просто победили. Он не смог отомстить. И более не сможет. Как оказалось, у судьбы не только повороты хреновые, да еще и чувство юмора изощрённое. -Это все, что могу. Подробнее не могу. -Спасибо, что рассказал. Даже так. Для меня важно было услышать, - Митя нервно вздохнул. Изначально он предполагал чуть более подробный рассказ, но судя по всему даже эта короткая сводка далась ему с трудом. И где же он был? - это я у тебя прощения просить должен. -Ты его уже попросил. А я дал. -Ох, а еще меня великодушным считаешь. На себя посмотри. И, Миш, хотеть выжить не грех. Прости себя. Я повторюсь еще раз. Тебе нужно простить себя.

***

Все до зимы дошло. В таких условиях она ужасна, радует лишь осознания того, что немцы потерпели серьезное поражение под Москвой. Митя после того как новости дошли до них, громко пропел "Интернационал" и заявил, что в такие моменты он искренне любит Союз. А потом Мише сказал, что очень гордится им. Он в нем никогда не сомневался и всегда был уверен, что они обязательно справятся. Москва на него ругался тихо, прикладывая снег к синяку. Нацисты понятное дело такие патриотические порывы не оценили. Ей богу, несколько месяцев назад он его значит за стычку отчитывал, а сейчас додумался орать гимн. Но тот, судя по всему, ни о чем не жалеет, лишь возмущается, что снег холодный, а им сейчас в холодный барак идти. Так еще и без одеяла, ведь они благородно отдали его другим, ведь сами они от холода не помрут. Миша не сдерживается и дает брату щелбан -Идем. Отбой скоро, а то еще тебе синяков наставят.