Часть 3

Он выглядит плохо. Но, как ни странно, выглядеть плохо ему к лицу. Он шагает за ней, едва волоча ноги, как дряхлый старик, которому каждый шаг стоит невероятного усилия воли. Пока она суетится, зажигая свечи и нарушая черпаком для воды тишину кухни, он тяжело опускается на скамью, обводит невидящим взором пространство и роняет голову на скрещенные руки. Дурья башка, ну как на такого окаянного браниться то, чай не ведает сердце, чего руки творят, думает Варвара заваривая травы. О молодом барине много судачат, мол личиком гладок, а делами гадок, да только больно много они знают, иные господа розги неделю вымачивают, аль на потешания себе пьют и развратничают, а Владимир Иванович еще когда только в пору вошел и то, ни одной дворовой девки не ущипнул, а после Кавказа воротился то и вовсе ледышка ледышкою, раз войдешь в кабинет да испросишь не изволит ли барин отобедать, а он как зыркнет глазищами своими и молчит, так и не знаешь, то ли выбранить хотел то ли шутки шутить изволит. - Где Анна? – не поднимая головы спрашивает барин, а молвит так, нынче из-под земли говорит, сухим холодным голосом. Ой, батюшки, кабы не было беды, думает Варвара, отвечать аль не отвечать. - Так это, спит барышня то, вашей милостью тоже вот, по морозу за князем бегала, кабы не захворала еще. - А князь, что? - Так, коня велели подать и в лес уехали. - Один уехал? - Вот вам крест, что один. Да и с кем ему ехать то, с Гришкой что ли. Хочется и выбранится то, да только от ее взгляда не укрывается то, что лацканы сюртука у молодого барина выпачканы, руки красны от мороза, а отворот сорочки напитался водой от расставившего снега. Он одет как для прогулки, в высокие кожаные сапоги и серый сюртук, отороченный мехом. Ох и успужалася она ночью, вроде и прибрала-та за господами, и Полинку, кикимору эту, спать отправила, а вот на тебе, посреди ночи кто-то повадился под окнами околачиваться да в снег на колени бухаться. Молодой барин чай сам себя напугался, как зверь раненный по двору шатался, да так, что она и подойти до него боялась, кликала его тихо-тихо по имени, да кабы он слышал! Уж подле конюшен она его под рученьки белые, да и сопроводила, иж что удумал, пустится на ночь глядя в лес, чай не по грибы решил ехал. - Это яд? – он отнимает голову от рук и смотрит на глиняную дымящуюся кружку перед ним. Нездоровый румянец пятнами покрывает его лицо, в кухне становится неуютно от одного звука его глухого голоса. - Помилуйте, барин, скажите тоже, это сон-трава, покойный батюшка ваш любил испить на ночь глядя, авось и вам поможет, - отвечает Варвара торопливо вытирая руки о передник, да ворошит в печи угли для пущего жару, чай продрог барин, очи то, он как красны. - Думаешь я подлец, - барин то говорит, а ответа и не ждет, продолжает.  – Я недостоин быть сыном своего отца. Я не-дос-то-ин. Что у вас там дворовые шепчутся, что барин все промотает, имение свое потеряет. - Так, чай хозяйством водить – не пером водить, сладится все барин, вам бы вздремнуть немного. Вы пейте, пейте, худо не будет. - Я должен… - он замолкает, делает глоток из кружки и морщится – горячее снадобье ожигает горло. – Я должен пойти к ней. Эх, была не была, Варваре и боязно, да нечего уж поделать нельзя. Ну нет управы на молодого барина, упертый да спесивый, глупость сделал, так еще большую беду накликать хочет. - Не пущу вас барин! Вы и серчайте, и поркой корите, а не пущу вас, не к добру это. Вы уж, простите барин, а сегодня ночь то дурная вышла. - И все по моей вине, знаю Варя. Знаю. Он стаскивает сюртук, оставаясь в белоснежной сорочке, ополаскивает лицо в ледяной воде и под бдительном взором преданной Варвары удаляется в свои покои. Чертовски долгая ночь, и права кухарка – ночь дурна, но, если бы он мог – он сделать все точно также. Жестокость можно простить, а вот слабость… Было бы слабостью сдаться, отпустить ее, отказаться от нее, ради друга. Мишель никогда бы не отвернулся от Анны по собственному желанию ему бы не доставало бы духа отказаться от такой женщины. «А тебе, офицеру в прошлом, не хватило мужества уйти с их дороги, ты ведь видел – они были счастливы, они влюблены», услужливо подсказал голос. Дело вовсе не в мужестве, Мишель заблуждается, он слеп в своей любви, у них нет будущего. Он родовитый князь, еще как интрижку – ему бы простили, но его родители никогда не благословят этот брак, да и думал ли Мишель об этом. А вот у него с Анной есть будущее. Мнение света ему не интересно, родительская рука не довлеет над ним, а сплетни уездного дворянства задевают не более чем лай своры дворняжек. К тому же, как полноправный владелец своих земель и крепостных никому и в голову не придёт ему перечить, если он захочет обвенчаться с крепостной, так со своей крепостной, со своей. Вероятно, отец Григорий будет недоволен, ну так он не нуждается в его напутствиях и пустых благословениях, да ему сам черт не брат. Здесь, в родовом поместье они с Анной могут укрыться от посторонних глаз, они будут вести простую жизнь: совершать долгие прогулки меж синевы дубрав на рассвете, любоваться тихой гладью пруда, а если им захочется танцевать – они будут танцевать лишь вдвоем. Анна будет петь для него и играть чудные пьесы, а он будет любоваться этим, и никто не посмеет нарушить их покой. Разумеется, он не позволит ей стать актрисой при императорском театре, он сполна был при дворе, чтобы не желать того, что бы Анна пачкалась обо всю придворную грязь из досужих сплетен и интриг. Да и к чему ей быть актрисой, все же этого хотел его отец, за своей заботой о ней он даже не видел, что хрупкой его воспитаннице не место среди этих горлопанов, что блеск Петербурга ослепляет ее своими ложными обещаниями. Они будут жить в уединении, вдвоем, а если Бог даст – то со своими детьми…Хотя он не хотел бы обременять Анну частыми родами и муками рождения, его мать заболела вскоре после рождения сына, и он бы не вынес если бы потерял свою любовь. «Каков глупец, ты смеешь мечтать, даже просто мыслить о таком будущем, когда в настоящем ты повел себя как чудовище и каждое твое слово обращенное к ней, было не словом любви, о нет, оно было напитано ядом и стремилось уязвить, заставить ее отречься от любви в угоду твоей жажде обладать ей», - голос появляется как всегда вовремя, чтобы спустить его с небес на землю. Обычно голос выступал как советчик, одобрял все его поступки и никогда не пререкался с ним, он был гласом его потаенных, самый темных желаний. Но сегодня голос выступает как судья, неужели это его совесть, неужели теперь он должен пережить эти муки чтобы разорвать сделку, заключенную с собственной совестью. Танец. Танец, который должен был сокрушить ее, опустошил его самого. Ему казалось, что он не дрогнет, однако… Как только маленькая хрупкая фигурка в одеждах восточных чаровниц стала спускаться по лестнице он понял, что изменяет себе. Он никогда прежде не видел ее тела и бесстыдство ее наряда сковало его. Округлость ее груди, ее точенная талия и матовый отблеск молочной кожи, все это было шагом в неотвратимое, шагом в пустоту. Любить кого-то, это хотеть чего-то, и он хотел единоличного владения над тем, что открывалось его глазу так порочно и вместе с тем, столь целомудренно. Вскочить немедленно, закрыть ее наготу собой и увести подальше от чужих глаз, сказать «что вы делаете, как вы посмели…». Между тем он оставался в кресле, тогда как каждое движение, каждый звон этих проклятых украшений вгонял нож в его сердце и каждый пленительный взмах ее тонких рук проворачивал рукоятку глубже. Он дышал, словно загнанная гончая, раздувая ноздри, отравляя себя этим густым дымным запахом роз, едва слыша мелодию музыкантов, вне времени и мыслей, обнаруживая как кровоточит его сердце, как спадают с него костяные наросты, обнажая живую, бьющуюся в агонии, плотную массу его чувств. Словно прорванная плотина, которую он так тщательно выстраивал день за днем, которую он скреплял своей ненавистью и прятал за равнодушием. Ему казалось, что окна вдруг распахнулись разом и на смену ночи в гостиную ворвался шторм с ледяным дождем, подобно человеку, отрезанному от берега приливом, тонущему, не в состоянии бороться со стихией он внезапно нашел, что стоит, а Сергей Степанович крепкой хваткой держит его руку. За окном яснеет. Владимир знает, что не ляжет спать сегодня и знает, что ее танец будет еще долго преследовать его во снах. Он предпочитает не думать и не вспоминать, как стоял перед ней, коленопреклоненный и дарил поцелуи, нежной, как взбитое масло, неприкрытой коже ее живота, как держал ее маленькую ладошку будто святыню. Он открыл ей свои чувства, а она вышвырнула их вон. «Хозяин» - она не просто вонзила нож в его сердце, она вырвала его из груди и растоптала своей дерзостью, своим упрямством, беспощадным взглядом, которым можно было плавить сталь. Но он вымолит, он заслужит ее прощения, особенно теперь, когда Репнин больше не будет для него помехой. Истинная любовь не терпит насилия, да его отец несомненно был прав в этом, он всегда поддерживал его увлечение Лизой и теперь он понял отчего. Иван Иванович любил его, как своего единственного сына, наследника, но все же он видел его насквозь – он видел его душу и знал, что сердце его способно на зверство. Что голос в его голове никогда не умолкает, что его жестокие детские поступки по отношению к Анне продиктованы вовсе не шалостью, и не невинной забавой, а тем, что чаша его терпения уже тогда была невероятно переполнена злобой, злобой от равнодушия этой девушки. Что гнев плескался из краев, требовал жертв, строил проторенную дорогу и делал его безжалостным, что он резал и топтал ее куклы, что он как-то сжег все ее ленты для волос, лишь по той причине, что она отказалась играть с ним. Его обида была ненасытной, она требовала чужих страданий, но что хуже того – она требовала страданий Анны, отец отослал его в училище, затем в военный корпус, он был рад, когда сын возвращался в поместье, но вот ведь не задача, когда бы он не приезжал, Анна была то в Петербурге, то обучалось верховой езде, то была отправлена с поручениями. Никогда они не выезжали все вместе в коляске к обедне, никогда не были в одной ложе в театре, никогда отец не настаивал, чтобы сын сопровождал Анну в поездках в Петербург, хотя он бывал там часто. Ему казалось, что отец не хотел обременять его заботами о своей воспитаннице, в конце концов никто не мог усомнится что Владимир Корф – благородный дворянин. Но что стало с первым поклонником Анны, с тем неудачливым помощником конюха, что так любил собирать для барышни букеты и всегда сопровождал ее в прогулках по лесу – Владимир Иванович самолично высек его на конюшне за мелкий промах, настоял на том, чтобы парня продали Долгоруким, хотя ни до не после не высек более ни одного слугу. Отчего решил поупражняется в фехтовании именно с учителем Анны, что преподавал ей французский и был с нею любезен, да так упражнялся, что оставил бедняга шрам на память и располосовал рубаху. Иван Иванович никогда не наказывал его за это, даже слова не сказал, он оберегал чувства сына даже от него самого. - Твоя гордыня тебя погубит, то, что ты сделал сегодня – пасть так низко, чтобы растоптать столь чистую душу, что никогда не желала тебе зла! – громкий голос раздается в темной спальне. Он видит своего покойного отца словно наяву, он готов поклясться, что отец рассержен по-настоящему, возможно рассержен так, как никогда ранее. - Да, Сергей Степанович предупреждал меня, и теперь я вижу, что он был прав. Такого отношения к Анне, ты бы не стерпел. Чтобы ты сделал отец, чтобы ты со мной сделал? – он позволяет себе присесть на краешек стола, в то время как покойный батюшка прожигает его своим суровым справедливым взором. - Володя, ответь себе, отчего ты так жесток к Анне? Оттого, что твои чары бессильны против ее воли? Оттого, выбрал этот безумный танец, что это ты, а вовсе не твой друг Михаил, хочешь увидеть в ней не равную, а видеть ее подле ног своих, словно свою рабыню? Звук разбившего стекла прерывает этот голос. Графин летит на пол и окропляет все вокруг терпким запахом вина, красит все в алые разводы, словно кровь, которая набатом стучит в его в висках, он почти физически не в состоянии слушать эти речи, эти бредни. Он опускается на колени и подбирает осколки, режет себе пальцы и не чувствует боли. - Замолчите. Замолчите немедленно. Я сделал это, чтобы открыть Репнину и его разлюбезному дядюшке глаза, чтобы они и думать забыли ступать в мой дом, чтобы они забыли об Анне и больше никогда сюда не возвращались. Они думают, что я безумец или мужлан, мне все равно, лишь бы они не беспокоили меня более. - Коварство, какое коварство Владимир, это вовсе не то, чему я учил, чему я наставлял тебя! Ты повел себя бесчестно и прекрасно знаешь об этом. - Да, да я знаю, я низкий и подлый человек, ну так оставьте меня, я буду сам вершить свою судьбу. Отец кладет руку ему на плечо, и он ощущает тепло его руки, ему нужно это прикосновение чтобы не лишится рассудка, чтобы не застрелится, не утопиться, и не наделать еще больших ошибок. Как жаль, что они не говорили раньше, не говорили честно и открыто, быть может если… - Ответь мне отец, ответь, я прошу тебя, - у него вдруг сжимает грудь, тихая боль прокатывается в внутри, он давно сбросил шейный платок, а горло сжимает словно в тисках, он никогда не страдал от недостатка слов, но как же сложно говорить от сердца. – Скажи, если бы тогда, вернувшись с Кавказа я пришел бы к тебе и сказал, что хочу женится на Анне ты бы благословил нас? Ты отдал бы ее за меня? Где-то в лесу раздается грустная песнь зяблика, несмелая робкая заря пробивается сквозь утренний дрожащий туман, грядущий день и ночь станут для него испытанием, если он не получит ответа. - А ты любил ее? Разве ты любил ее тогда, Володя? Отец отходит от него, всматриваясь в пламя огня, садится в кресло у камина. В его руках любимая трубка, он не зажигает ее, лишь вертит в задумчивости. - Ты был беспечен и удачлив – удел молодых. Назначение на Кавказ, награды за службу, за меткую стрельбу – эти почести опьяняли тебя. В Петербурге ты почти не бывал в нашем доме, тебя редко можно было застать и у друзей. Ты влюблялся в каждую хорошенькую девицу, и я не скрою, был рад, что ты вел себя вполне благоразумно – не давал пустых обещаний, не уводил чужих жен, не соблазнял бедных девушек в уезде. Но Анна… Тогда она не была твоей любовью, это была лишь прихоть, очередное желание, как новый пистолет, очередная безделушка, что развлечь тебя. Я не хотел, чтобы ты извел ее своим дурным характером, стань ты ее мужем, какой жизнью бы она жила? Вечно в ожидании твоего приезда, вечно угождающая твоему переменчивому норову, запуганная твоей жесткостью и привлеченная редкими моментами теплоты? Он задыхался, он все слышал, но словно из-под толщи воды, его тело его предавало, слабость наполняла мышцы, и он обнаружил, что лежит ничком на ковре, прижимаясь к нему всем телом, словно ко спасательному плоту. Махровый ворс напитывался кровью, он поднес ладони к лицу и с удивлением обнаружил что нос кровит – такого с ним не случалась с юности. - Вы правы, вы правы, я…, - он не мог найти слов, а отец спокойно смотрел на него и на губах его играла едва заметная улыбка. - Ты должен просить прощения, и просить его искренне. - Я раскаиваюсь, отец, но я не знаю, простит ли, поймет ли… - Ты думаешь лишь о себе, тебя заботит лишь твоя душа, получит ли она пощады, а что насчет Анны? Что насчет ее души, чего ты хочешь от нее, после того как глубоко ранил ее сегодня? - Я искуплю свою вину, то что я сделал – я сделал, будучи в отчаянии, она подарила свою благосклонность Репнину я не мог вынести этого, отец! - Так докажи себе, что ты достоин ответного чувства! Скажи ей, скажи – и она все поймет. Видение исчезло, и он снова остался один. Один в комнате, один со своими горестями и печалями, один со своей виной и своим грехом. Повинуясь безотчетному чувству, он вытащил нательный серебряный крестик и приложил к губам. Он думал ждать до утра, пропустить завтрак, дабы не смущать Анну своими присутствием и прийти для разговора в ее комнату. Но что, если она сочтет это наглостью, что, если это испугает ее. Ночь была словно зачарована, рассветные птицы уже пели свои трели, однако утро еще не вступило в свои права. После Варвариного чая его не только не клонило в сон, весьма наоборот он чувствовал себя полным кипучей энергии, разговор с отцом дался ему тяжело, правду иногда не легко вынести, но все же, это придало ему решимости. Отчего он не открылся ей раньше? «Потому что ты болван, ты же тупица, все ждал, что она к тебе сама в ножки кланяться будет, ждал что она разглядит какой ты красавец писанный», ехидно подсказал голос и он велел ему замолкнуть. «Кого ты обманываешь, ты же все равно не дашь ей вольную, разумеется, свободную женщину ты держать возле себя не сможешь, ну простит она тебя, разумеется простит, но вовсе не от любви большой, а от того, что она добра как агнец божий, она придумает оправдание твоей подлой натуре, как придумывала всегда». Он идет неспешной, тихой поступью, не таясь, но и не стремясь обнаружить свое присутствие. Идет, без свеч, ибо прекрасно знает дорогу, идет потому что не может не идти, иначе все его нутро расползется на тонкие лоскуты. Ему нужно убедиться, что она не сбежала, что не нашла утешения у Никиты, что не наделал глупостей, что ее не увез Репнин и еще много картин проносятся перед его мысленным взором, но все, даже самые нелепые сценарии меркнут, перед действительностью. Анна в спальне вовсе не одна. Розоватый полог отдернут, белое, словно пенное постельное белье сбито, а на ложе покоится никто иной как его управляющий собственной мерзкой персоной. Анна, как будто, вовсе не удивлена его появлением в своей опочивальне, а вот управляющий становится белее покойника, его маленькие глазенки начинают бегать и увлажняться от страха. - Какого черта, вы здесь делайте, - произносит Владимир мягким, елейным голосом выделяя каждое слово, ледяное бешенство окатывает его с ног до головы. – Вы. В спальне. У моей крепостной. Карл Модестович начинает неловко выбираться из постели, показывая миру свое исподнее, он похож на крысеныша, жалкого и заблудившего в барских хоромах. - Барин, милостивый вы наш, так это кто ж знал, что вы пожалуете, после… - его слова обрываются, когда Владимир отвешивает ему пощечину, бьет резко и наотмашь, и Карл Модестович, путаясь о собственные ноги, падает кулем на паркет. Если бы его поганый рот умел вовремя остановить поток слов, но увы, Владимир уже сыт по горло его премерзкой рожей, ему хочется переломить ему все кости, до хруста. Как он мог не замечать, что сплетни оказались правдой, что этот мерзкий немец все время домогался Анны, что он посмел наложить свои лапы на воспитанницу барона. Шуллер, не вставая, на четвереньках ползет к спасительному выходу из комнаты, но Владимир не намерен отпускать его так просто, он достаёт нагайку из отворота сапога и одним взмахом кнута попадает ему меж лопаток, заставляя того заскулить, как нашкодившую собачонку. Красная, проступающая полоса не удовлетворяет его, и он бьет его снова и снова. - Прекратите. Прекратите это немедленно, - Анна подает голос, и он тверд и решителен. Она полусидит на постели, прикрывшись периной и не сводит с него свой напряженный ясный взгляд. Ни что в ней не выдает, что она пережила потрясение сегодняшней ночи. - Пошел вон отсюда, ты уволен, - он сгребает в охапку управляющего, пинком отворяет дверь и вышвыривает того в коридор. – Если поутру я обнаружу тебя в поместье я изобью тебя плетью, привяжу к своей лошади и буду катать тебя по всему уезду, пока ты не издохнешь как собака. Карл Модестович вероятно впервые в своей жизни оказывается бит барином, да к тому, же он впервые замечает, как во Владимире умирает человек и просыпается зверь, он видит через барское плечо испуганное лицо Анны и понимает, что ему жаль ее. Жаль, что именно ее выбрал зверь как свою любовь. Но дверь затворяется и отрезает его от господ. - Убирайтесь из моей комнаты. Я не желаю вас видеть. Строгий, ровный тон не сулит добра. - А я не желаю уходить. Не ровен час, кому ни будь еще взбредет в голову утешить вас. К тому же я пришел сказать вам… - Я не хочу вас слушать. Пожалуйста, оставьте меня, - она закрывает уши руками, объёмные рукава ее сорочки скрывают ее лицо. - То, что я пришел сказать, очень важно, поверьте. Я не желаю вам зла, - говорит он, отбрасывая нагайку и обходя ее постель, присаживается на ее край, перина прогибается под его весом, а Анна проворно поджимает под себя ноги под одеялом. - Нет, нет, встаньте, встаньте…Не смейте подходить ко мне. - Хорошо, хорошо, - он поднимает руки в безопасном жесте и пересаживается в кресло. - Зачем? Зачем вы пришли? Разве вам мало было моего униженья? Вы хотите объявить мне, что тоже привяжете меня к лошади или быть может выпорете на конюшне за непослушанье? Он узнает прежнюю Анну, она наконец отнимает руки от лица. Ее волосы, не убранные в прическу, локонами обрамляют нежное личико, блестящие зубки, влажно блестят, как жемчужинки, ему кажется таким глупым и далеким собственные поступки, чудится, что ничто и никто больше не мешает их воссоединению. - Ну зачем вы так. Я пришел просить прощения…Нет, даже не так. Я прошу Вас простить меня за сегодняшний спектакль, за мое желание выставить вас в дурном свете, но я готов объяснить причины. - Мне нет дела до причин вашего поведения, вы не обязаны ничего объяснять крепостной. Барин. - Оставьте Анна, вы не должны обращаться ко мне подобным образом, вы не моя служанка. - Но и не ровня, вы сами отлично дали мне это понять. - Да, да это правда, но я…Если бы вы знали…Мой отец оставил для вас вольную. Она смотрит на него, как дитя и от этого взгляда обрывается сердце и звенит душа, она рвется к ней, ему хочется отбросить все бессмысленную суету разговоров и прижать ее к своей груди, но он подавляет порыв и продолжает. - И я сжег ее. В тот вечер, когда вы заступились за меня перед Забалуевым, я был благодарен вам, я был обязан вам, но найдя вас в объятиях своего друга я лишился рассудка, гнев затуманил меня и… - Оставьте. Вы лишили меня любви, вы лишили меня уважения и теперь, вы говорите мне что лишили меня свободы? Свободы, которой вы не имели права распоряжаться. - Я понимаю ваше негодование, ваши чувства, однако я еще не закончил свой рассказ. Я сделал это, вовсе не от того, что желал вам зла. Детская обида заставляла меня мучить вас, в то время как я знал, нет я догадывался, что… Поверите ли вы мне, но я…Люблю Вас. И любил вас все это долгое время. Вероятно, он ожидал чего-угодно, но не ее рваного нервного смеха, который грянул словно гром среди ясного неба. Она смеялась и ее смех отскакивал как зеркальные бусины от потолка, от стен и от зеркал комнаты. Она вскочила с постели, и ее длинная ночная сорочка вихрем метнулась за ней, за ее босыми маленькими ступнями. - Вы…Вы…, - она силилась сказать ему что-то, но смех душил ее. Смех отчаянный и далекий от настоящего веселья, зато близкий к безумию. Она раскрыла комод и швырнула к его ногам собранные оттуда украшения, вслед за ними полетели платья из платяного шкафа. – Вы пришли признаваться мне в чувствах. Вы? Ну кто же из нас актер, помилуйте Владимир, скажите лучше свои истинные намеренье, вы быть может хотите продать меня, или выслать на двор, так держите же, вот все платья, все украшения, что дарил мне ваш отец. - Я не актерствую, я говорю вам правду, - он попытался остановить ее, но она проворно юркнула под его рукой и ловко перебралась на другую часть комнаты. – Мой отец хотел, чтобы у вас все это было… - Да, а вы хотите, чтобы у меня не было ни-че-го! – она нашарила и швырнула в него стеклянное зеркальце, и оно разбилось на тысячу мелких осколков. Он сократил расстояния между ними и одним рывком обхватил ее, сжимая узкие плечи. - Да, послушайте же вы меня! – он не мог бороться с ней, одновременно удерживая их обоих от падения, так что то, что они оказались на постели вдвоём, она чуть прижатая его телом и он возвышающейся над ней – было частью закономерности работы процесса притяжения. И все же она отвесила ему пощечину. Попыталась выбраться из его железной хватки, но он вцепился в нее как будто отпустить было равно смерти. Первые слезинки хрустальными капельками сбежали по ее щекам, и он размазал их своим носом. Не в силах пошевелится, сжимая ее руки, он думал, что она слышит, как гулко и быстро бьется его сердце. Он позволил себе один крохотный поцелуй в ее теплый лоб, затем еще один – почти невесомый в уголок губ, он хотел было прижаться к ее губам, но она отвернула от него лицо. - Владимир. Она впервые назвала его так просто. По имени. Без издевок. - Владимир, ну как же можно… - Анна, послушайте, я сейчас отпущу вас, но вы должны мне пообещать, что не убежите от меня, что не станете кричать или звать на помощь, иначе сюда сбежится весь уезд. Мы закончим разговор и тогда я уйду. Даю слово дворянина, чтобы вы не ответили мне – я не обижу вас, не утащу к себе силой. Она кивнула, не глядя на него, и ее носик подрагивал как у напуганного крольчонка, он опустил ее руки, и она медленно поправила ворот сползшей сорочки, отодвигаясь от него. Он посчитал не нужным отсаживаться и теперь сидел в изножье ее кровати. - Анна, все что я сказал вам правда. Я не желаю видеть вас крепостной, но я не могу дать вам вольную. Вы должны понять меня – единственное, чего я страшусь – это потерять вас. Я хочу предложить вам нечто иное. Я предлагаю вам свою руку и сердце. Она расплакалась. В этот раз слезы хлынули бурной рекой, она рыдала навзрыд, все ее маленькое тельце сотрясалось от слез, у него защемило сердце от этой картины, еще не одна женщина не реагировала так, на предложение о замужестве. «Господи Боже, какой же ты неописуемый дурак», подал из недр голос. «Ты вломился в ее спальню, избил управляющего, лапал ее как последняя скотина, а теперь ошарашил признанием – ты что умалишенный?». Он попытался вновь обнять ее. Осушить ее слезы своими беспорядочными поцелуями, заглушить ее боль своей нежностью. Но напоролся на крошечное острие английского гребня в ее руке. Ее лицо, мокрое от слез, не выражало ничего, кроме презрения. - Я выслушала вас, Владимир Иванович, а сейчас извольте убраться вон.