Часть 5

Посмотри на меня, посмотри

Я снаружи не тот, что внутри.

Вроде бы, вот, шучу-смеюсь,

А на сердце тоска, грусть

Бродят чувства несовместимые

Где-то сбоку, внутри меня.

Голова – больна, озадачена

А Душа – ненастьем охвачена.

Посмотри на меня, посмотри

Я стремительно падаю вниз.

А.Некрасов

«Он любит Вас. Не давайте, ему никаких надежд, Анна. Иначе вы никогда не получите вольную». Барон Корф, человек, которого его императорское высочество назвал свои другом, покоритель сердец, человек прошедший Кавказ, связавший себя священными узами браками перед иконами в драгоценных окладах, вовсе не так представлял себе тихую семейную жизнь. Решительно невозможно было слушать гусли пятый день кряду! Спозаранку, едва забрезжила первая заря, его дом наполняли звуки преотвратного характера, завывание, этого с позволения будет сказано музыкального инструмента вовсе не было усладой для слуха, скорее оно напоминало, как гусей телегою переехали, да не всех задавили. Далее, когда он уже был не в силах оставаться в постели, начинался поток просителей. Стар и млад съезжались, а то и шли пешком со всего уезда, к ним в дом. Так что до обеда в его обязанности входило принять целую толпу страждущих, они рвались бить челом и целовать руки молодому барину, более того, от него требовалось отдать кому-то, то четверть пуда пшеницы, то ткани да лоскуты, выслушать бесконечные притязания по поводу сглаза худобы, а все из-за неосторожно данного обещания впредь думать не только о себе, но и о других. Каждый раз открывая глаза в новом дне, Владимир гадал, что же еще взбредет в голову его новоиспечённой жене. Сперва ему не подавали завтрака, так как супруга распорядилась, что отныне они следуют английской диете, далее он едва сдержался от бранных слов, когда, помогая ему в утренних процедурах на него вылили целый ушат холодной воды - барышня велела проводить укрепляющие процедуры. Следом, его вовсе изжили из дому – была объявлена угроза холеры – его комнату с утра до ночи натирали луком да чесноком, так что он счел себя вправе ночевать неделю в номерах при трактире. Однако же было весьма странно, вернувшись в поместье обнаружить, что сама Анна преспокойно поедает вместе с Варварой сушки с чаем, а никто из дворовых и не слыхивал об опасной болезни. На его столе, кресле и даже постели стали появляться нравоучительные книги о добротельных мужьях, а также псалмы, песенники и прочие богоугодные книги. Затем в доме был объявлен месяц строжайшего поста, он узнал об этом, спустившись к завтраку и обнаружив отца Павла, который явно смущаясь отслужил четырехчасовую обедню. В течении месяца к столу подавали слабый кисель и капустные листья с огурцами, весьма питательно ничего не скажешь. Все его сорочки вдруг оказались накрахмалены так густо, что он не мог просунуть руки в рукава, а после того, как снимал с себя одежду оставался припорошённым белым порошком, словно в муке. Варвара стала подавать ему холодный чай. «Так, это, барин, чтобы вы не обожглись то». Полина стала и вовсе несносной – ну не могла же она быть настолько безрукой, чтобы случайно растерять все его запонки, опрокинуть на него вазу, полную воды и умудриться прожечь огромную дыру именно в его сюртуке. Причем пока она убирала дом, то взяла за привычку фальшиво распевать песни, и никто в доме казалось не замечал, что лучше слушать скрипы дверных петель, чем это пение. Он был весьма терпелив. Он был очень терпелив, но, когда она неуклюже разлила чернила на новую корреспонденцию из Петербурга ему пришлось вспылить и какого было его удивление, когда она побежала искать спасенье ни к кому-нибудь, а к Анне. Дражайшая его супруга сразу же встала на защиту бедной сиротки и даже, что за дикость, повернула все так, что ему пришлось извиняться за его же недостойное поведение! Спокойная жизнь ему только снилась. Чего стоила выходка Анна с подвенечным платьем, которое он увидел лежащим на траве перед озером и, разумеется, как последний дурак бросился в воду, думая, что она решила утопиться на зло ему. Или, когда она решила раздать подаренное им приданное цыганам. То-то было странно обнаружить свой же сундук с нетронутой парчой, сафьяном, шелком и украшениями на пороге усадьбы с запиской «старый барон бы не простил, а за невестою уж вам следить надобно, лес для барышни не место». Но…что он мог сказать ей. Они были обвенчаны и этого никто не мог изменить. Матовое золото и тяжелый лампадный аромат церкви до сих пор стоял у него перед мысленным взором. Анна, такая прекрасная, в жемчужно-перламутровом, как снег, пышном платье стояла подле него со свечою, роняя на горячий воск прозрачные слезинки. Ее лицо было скрыто за белоснежною вуалью, которую он бережно откинул, после того, как священник вложил ее руки в его. Между тем не ту ночь ни в последующие она так и не стала его женой по-настоящему. Каждый раз, когда он переступал порог общей спальни, то заставал ее подле кровати на коленях громко читающую выразительным голосом «Отче наш» или «Господь, упокой душу твою», ежели он оставался в комнате дольше того, чем длились эти молитвы, то Анна с убийственной точностью начинала молиться за всех родственников Иван Ивановича в точной хронологической последовательности их рождения. Нежилая уступать ей в упрямстве, он медленно раздевался и облачившись в ночную рубашку накидывал поверх халат, в котором так и лежал на постели до самого утра, иногда делая вид, что читает новый роман, но чаще просто засыпая под звуки ее голоса. - Она меня погубит, понимаешь. Я хочу…я хочу здорово набраться. Забыть ее, забыть все. Упиться вусмерть, распустить людей, сжечь усадьбу и уйти жить к цыганам, ты меня понимаешь? Сычиха смотрит напряженно, чуть наклонив голову, словно сова, в ее огромных глазах отражаются языки пламени. Избушка маленькая, а топиться жарко, в своей легкой накидке для верховой езды, он весь горит, его лихорадит. Она прикладывает руку в черной перчатке ему на лоб и качает головой. - А что…что у тебя перчатки все в дырах, позволь я куплю тебя другие, новые, - он отводит ее руку от своего лица и замечает, что она смотрит на его обручальное кольцо. Смотрит пытливо, как будто гадает. - Вижу, у тебя совсем не осталось сил, любовь к Анне тебя разрушает. - Меня – да. Но, смешно, она боялась меня в детстве, а сейчас я боюсь ее, представляешь? – он заходиться в хриплом смехе, но Сычиха не смеется вместе с ним, она сосредоточена и серьезна. - Знаю, знаю о твоих печалях. И я помогу тебе. - Ты. Поможешь мне. Я ни в чьем помощи не нуждаюсь, – он делает глоток вина, а затем выпивает всю кружку залпом. Крепкое домашнее вино не берет его, голова пуста, но ясна. - А ты подумай, чего хочешь больше всего на свете, за что бы душу продал? - Душу, говоришь, ты что же – настоящая ведьма что ли? Он едва успевает договорить фразу, как пламя в очаге резко затухает, а затем опаляет его лицо с новой силой. Ему чудиться в языках пламени лицо Анны, и он смаргивает наваждение, ощущая, как быстрее начинает биться сердце, словно черт в капкане. Горло пересыхает, хотя он совсем недавно смочил его вином. - Чего желаешь? – повторяет Сычиха. На столе появляется пузырек. Небольшой, с пробкой из моченого дерева и хрустальными гранями. Она перебирает его, взвешивает его на ладони, прицениваясь. – Ты поторопился, взял с Анны клятвы, которые она не была в состоянии тебе дать. - Я сделал это потому что иначе потерял бы ее на всегда. - Так чего же ты медлишь, отчего не сделаешь свой женой по-настоящему? Разве ты не воин, разве ты не воевал, не заставлял девушек на Кавказе любить тебя? - Я никогда не заставлял ни одну женщину любить меня силой. И никого в свою постель не приглашал. - Но ты хотел бы. Он отворачивается к огню, не в силах продолжать этот бессмысленный разговор. - А ты нос не вороти! Еще пары месяцев не прошло, а ты уже готов руки на себя наложить, и все оттого, что она хозяйка, а не ты вовсе. Если снадобье возьмешь, то нальешь ей три – ровно три капли – и все чего ты желаешь сбудется. В окно избушки ударил ветер. Деревянная изба заскрипела натужно и словно даже немного осела. Его вороная кобыла, привязанная к березе, протяжно заржала, как будто учуяв его сомнения. - Сбудется что? Что? Я тебя не понимаю. - Все-то ты понимаешь, голубчик. Он протягивает руку за зельем. Но едва она хочет вложить пузырёк в его ладонь ее что-то останавливает. - Но за эту услугу, я потребую с тебя плату. - Чего ты хочешь? Вернутся в поместье? Денег? Серебра или золота? Сычиха улыбается, словно потешаясь над тем, что он готов дать ей все это взамен на проклятую стекляшку. - Ничего этого мне не надо, но ценность обменивают на ценность. Сними свое кольцо и отдай его мне. Он было тянется за своим перстнем, что инкрустирован настоящим брильянтом, но она прерывает его и молча указывает на обручальное кольцо. «Я давно тебе говорил – ты лишился последних крупиц ума, что у тебя были. Да она твоя тетка, ты даже вроде почти простил ведьму за смерть своей маменьки, но Вольдемар, твое кольцо – это единственное материальное доказательство того, что ваш брак благословлен и ты хочешь обменять его на какой-то суп из листьев, ой, прости, на зелье!?»  - голос рассудка буквально кричит у него в голове. «Какого черта ты колеблешься, ну не спит с тобой жена, велика потеря, иди к Польке, она не откажет, а кольцо – это святое». - Я должен идти. Не нужно мне зелье и советы твои не нужны, - он встает и направляется к выходу, никак не может поднять засов и справляется только когда Сычиха помогает ему отпереть дверь. Она улыбается, уже не напряженно, а легко и весело, как будто у нее с душу камень свалился. - Зелье. Зелье – то чабрец один был. Раз устоял перед соблазном таким, значит и впрямь изменился, тот Владимир, что заставил Анну танцевать ради своей ревности проклятой, тот Владимир согласился бы. Прогулка верхом охлаждает его голову. Он то пускает лошадь в галоп, то идет тихой рысью, поглаживая мощные, горячие как кузнечные меха, бока кобылы. Ему необходимо время. Он вовсе не уверен, что изменился, если бы голос не отговорил его, кто знает, какое решение он бы принял. От избушки Сычихи до поместья всего рукой подать, но он медлит с возвращением, синеватые сумерки подкрашивают темное нутро леса, туман стелиться понизу, закручивая белесые спирали, пришпоривая лошадь он устремляется сквозь дикую поросль молодого сосняка, ветки хлещут по лицу, он пригибается к гриве, его встряхивает, когда приходится брать барьер – поваленные деревья преграждают путь. Под копытами земля – рыжеватая, рыхлая устланная хвоей и валежником. Поводья впиваются в перчатки из тонкого сукна, он непроизвольно глотает порцию обжигающего своей свежестью воздуха, из ноздрей лошади вырываются клубы пара, позади них взлетают комья грязи. Толчок. Небо и земля меняются местами, он перелетает через кобылу, ее ноги подгибаются в передних суставах, громкое ржание разрывает тишину леса, когда громоздкое тело обрушивается наземь, он приземляется на плечо и стремительно катится вниз, острые камни, палки, ветки – все сливается в одно болезненное месиво в круговорот неба и земли. Старая коряга немного задерживает падение – вспарывая одежду на груди и животе, но он слишком тяжелый, только нашаривает мысками туфель опору, как тут же срывается, скользя по влажному мху, как по ледяной горке. Овраг глубок, даже если он будет кричать – его не услышат. Где-то наверху жалобно хрипит его кобыла, он слышит мерный топот копыт, хорошо, это умное животное, она вернется обратно в поместье, пока он здесь, лежит, раскинувшись, каждый вдох – мучителен, каждый выдох отдает саднящей болью в ребрах. Если мыслить здраво – никто не ходит к оврагу, цыганский табор в версте отсюда, поместье Долгоруких еще дальше, дворовые никогда не заходят так далеко, потому что…потому что здесь водятся медведи. А овраг, с его обилием орехов и диких ягод – любимое лакомство бурых мишек, ягодки да полудохлые дворяне. Пистолет, хлыст – все осталось в упряжи. С трудом, он переворачивается на левый бок пытаясь встать, но лишь тратит силы. Брючина, выше бедра, разорвана и перчатки мгновенно пропитываются кровью, стоит приложить руку к ране. Он срывает шелковый платок с шеи и как может, наощупь, в кромешной тьме, перевязывает ранение. Закрывает глаза вновь откидывается на мягкую мшистую землю, ощущая затылком влагу почвы и прижимаясь щекой к мелким травинкам. Ему нужен отдых. Он больше не может бороться, бороться со своей женой, бороться со своими людьми, с мнением света. Их так много – а он один. Это весьма символично он всегда рвался всех спасать, а его самого спасать некому, ему были нужны люди – отец, Анна, Мишель, а кому был нужен он. Он – таков каков он есть. С его недостатками, с его слабостями и пороками. Временами он прикидывает, что, возможно, если ползти на четвереньках, он сумеет подняться наверх. Если бы его ребра не сдавливали, словно стальным обручем, это, казалось бы, вполне выполнимой задачей. Чудится, что где-то поет горихвостка, ветер приносит лесной земленистый запах. Но горихвостка поет на рассвете…а значит он пережил ночь. - Баааариииииин! - Баааариииииин! - Неужто Богу душу отдал! - Барин! Сквозь смеженные веки он слышит, как кто-то шумно скатывается в овраг. Лапти Григория возникают сначала напротив его лица, затем неуклюже топчутся рядом, а после он видит склоненное над ним раскрасневшееся озабоченное лицо мужика. Григорий опускается подле него и стаскивает с себя тулуп, перекатывая его, словно куль с мукой, на подбитую овчину ткань, и прочно перевязывает кушак поперек живота. - Вы как, барин? – спрашивает Григорий. - Чай, лошадка ваша прискакала, а вас нет. Мужик подхватывает тулуп и тянет его вверх, как на санях. - Ничего это барин, ничего, - приговаривает Григорий. – У меня телега сверху, сейчас докатим вас. «Даже не пытайся ничего говорить, ты…весь в крови», на этот раз голос в его голове тихий. «Может лучше, чтобы нас все-таки разорвал медведь». В следующий раз он приходит в себя уже в поместье, в своей спальне, переодетый в сорочку и укутанный тяжелым пуховым одеялом, как древний фараон, руки прижаты к телу, как привязаны. Иногда мелькают лица – Варвара, она что-то вливает ему в горло, Сычиха, протирает его лоб влажной тканью, доктор Штерн – прижав руку к запястью считает его пульс, Полина – сбивает ему подушки. Анна. Он чувствует ее запах. Теперь он смешан с резким уксусным ароматом – с которым ему делают какие-то отвратные примочки, но все так же сладостный. Она то сидит в кресле, то отходит к окну, иногда забирается на постель вместе с вышивкой. Иногда, когда никого нет, он пробует садиться и даже немного прохаживается в комнате. В зеркале его лицо предстает в ужасных фиолетово-желтых кровоподтеках, доктор Штерн беспокоится о его ребрах, но он уже не чувствует боли при каждом вздохе. Стараниями доктора, рванный порез на бедре затягивается и только уродливый шрам остается на его месте. Проходят недели, доктор возвращается обратно в свое имение, Варвара подает еду для него в столовую. Все в поместье ведут себя ниже травы тише воды. Никаких гуслей, просителей, странных диет. Дворовые замолкают, когда он проходит мимо и кланяются. Что-то он не припомнит, чтобы они когда-то кланялись ему. Новый управляющий отчитывается за каждый колос пшеницы, ведет учет даже курам в его хозяйстве. Мишель пишет письмо из свадебного путешествия, полное радости и искренних пожеланий скорейшего выздоровления. К священному удивлению из поместья Долгоруких присылают корзины с холодной дичью и засахаренными фруктами. Анна с постоянной периодичностью куда-то исчезает вечерами, но он не смеет ее спросить куда. Во-первых, он боится нарушить хрупкое состояние перемирия между ними, теперь она читает ему по вечерам поэзию Жуковского, которая ему вообще-то не нравится, она делиться с ним соображениями по поводу поместья, и он начинает понимать, что новый управляющий во время его болезни во всем советовался с барышней и, как ни странно, но Анна оказалась хорошей советчицей. Во-вторых, он страшится узнать правду. Теперь, она чаще называет его на «ты», входит в комнату без привычного опасения, не стремится покинуть библиотеку если он занят там корреспонденцией, хвала богам не читает более «Отче наш» в их спальне, но и не спит там. «Быть может…она нашла себе любовника», голос, как всегда, такой уместный и одновременно такой нелепый в своих предположениях. «Любовника, который в отличии от тебя, ей приятен. Ну, что, сам по суди – молодая девушка, ангельской наружности, сидит целыми днями в поместье, пока ее муженек изволит бегать по лесам, ну знаешь, тут кто угодно от скуки взвоет». Но Анна не такая, она… «Ну ты насмешил, а какая ну давай, скажи, какая она? Или ты забыл, как она целовала Мишу, как они друг друга обнимали, как она сама ласкалась к нему, как ты оставил их в Петербурге накануне прослушивания…То что, ты никогда не спал с ней, не значит, что она не спала ни с кем, до тебя». Ему хватает малости. Небольшой крупицы сомнений.