Сосуд для бога

      Ноги сами привели меня к этому месту. Большой старый автосервис у обочины, двери которого были для меня всегда открыты. Даже несмотря на то, что он не отличался особой красотой или сервисом, и вообще, по большей части, представлял собой просто коробку с тремя воротами для машин, изнутри напичканную запчастями и электроникой, я всё равно его любил. Сейчас на парковочных местах не было ни одной машины, но три широких проёма ворот всё равно были открыты в ожидании потенциальных клиентов. Я пришёл к нему, пока витал в собственных мыслях, даже поначалу не осознавая, куда именно несут меня мои ноги.       День стоял жаркий. Автосервис находился ровно за чертой города, и после него были только поля и степи с редкими деревьями и рощицами, иногда разделённые лесополосами. Ветер гнал жёлтую пыль по дороге попутно моим шагам, овевал горячим воздухом и трепал волосы. Солнце стояло почти в зените, припекая макушку, но меня это особо не волновало. Я шагал вдоль асфальтной дороги параллельно отбойнику, пока не завернул на так хорошо знакомый съезд. Прошёл прямиком к открытым воротам.       — О, Дейв, твой сын пришёл! Здарова, малой!       Я широко улыбнулся. Коллеги отца сидели у стены на покрышках, поочерёдно прикладываясь к бутылке пива, которую передавали по рукам. Я знал эти синие комбинезоны и загорелые лица каждого, иногда измазанные в чёрных пятнах, а эти лица знали меня. Отец часто брал меня с собой на работу, особенно когда его смена приходилась на выходные, чтобы не оставлять меня дома одного. Я и сам любил тут тусоваться. Конечно, слышать трёхэтажный мат было не совсем правильно для ребёнка, зато я учился ухаживать за автомобилями, а мужики пусть и ворчали, но всё равно меня учили.       Отец был тут же. Не ожидал меня увидеть, удивлённо улыбнулся, брови поднял. Я стал реже захаживать сюда, как вырос и обзавёлся собственной работой, поэтому мой визит явно стал для него сюрпризом.       — Ого, ну даёшь! Ты чего тут? Давно не виделись!       Я по очереди пожал руку каждому из мужиков, а отца обнял. Он хлопнул меня по спине так же крепко, как и обычно. Ещё и пах сигаретами. Мне уже перевалило за двадцать, а он всё так же упорно утверждал, что не курит. Кого ты обманываешь, пап?       — Мимо проходил, решил проведать. Может заодно заберу свой набор тонких отвёрток. Вы компы-то починили?       — Справились, — гордо улыбнулся отец, забирая у своего друга бутылку пива. — Механик — он с любой машиной на «ты».       Я оглядывал помещение автосервиса, засунув руки в карманы джинсов, и чувствовал какую-то приятно-тёплую ностальгию. Надо бы почаще навещать своего старика. Мне всё казалось родным: высокие железные столы, заваленные бесконечными ящиками с инструментами, груда сломанных запчастей в углу, полки с красками, ямы в полу, грубые стены и бетонный пол. Всё как раньше, никогда это место не менялось.       На ходу лениво отвечая на вопросы о жизни, о работе, о девушке и прочих блиц-темах от папиных друзей, я неторопливо прошёлся вдоль столов, оглядывая их в поисках своего маленького наборчика с отвёртками. Только через пару минут я обнаружил, что он был задвинут в самый дальний край углового стола — видимо, чтобы его случайно не уронили. Мне пришлось как следует вытянуться, чтобы достать его оттуда, с головой залезая под полку, на секунду отрезая себя в этом углу от остального мира.       А когда я вылез обратно, было уже тихо.       Автосервис был покрыт толстым слоем жёлтой степной пыли, наметённой сквозь открытые ворота. Одна из ставен ворот просела, утапливаясь в сухую землю. Инструменты были беспорядочно разбросаны по полу вместе с запчастями и разлитым антифризом, уже давным-давно высохшим. Я почувствовал ту самую обиду и укол запоздалого, горького осознания. Снова галлюцинации.       Я медленно провёл рукой по лицу, чувствуя, будто от меня снова отрезали кусочек души, и бросил уже бессмысленный набор отвёрток обратно на стол. Я снова повёлся. Конечно. Они тоже уже давно…       Я перевёл взгляд на покрышки, чтобы, конечно же, увидеть вместо отца и его коллег только полупрозрачные тени. Они сидели во всё той же позе, полукругом друг к другу, едва удерживая свою теневую форму, такую же обычную, как и у всех душ. Их большие овальные глаза, мутно горящие белым, были обращены ко мне в беззвучной мольбе о помощи. Эти мерцающие человеческие фигуры, сквозь тёмную дымку которых я всё ещё мог разглядеть стену за ними, смотрели на меня так же, как и все остальные. Меня только удивил отец.       Сглотнув подступивший ком в горле, я медленно отмерил несколько шагов к тени отца, который следил за мной отчаянно. Я едва мог на него смотреть.       — Неужели ты тоже верил, пап?       Я едва смог поднять на него голову, туго сжимая губы в одну линию. Тень печально, почти виновато издала тихое «у-у-у». Это всё, что они могли говорить. Я засунул руки поглубже в карманы.       — Ты же говорил, что это бред.       Даже эти слова не заставили его хоть на секунду отвести от меня взгляд. Я вздохнул и отвернул голову, не в силах больше смотреть, а затем медленно, слегка ссутулившись, как обычно, пошёл к выходу из автосервиса, взяв себе на хвост ещё четыре души.       На выходе меня уже ждала вся компания. Сколько я уже их собрал? Пару сотен да наберётся, наверное. Эта толпа из тёмной дымки человеческих теней смотрела на меня овальными белыми глазами в немой мольбе. Я покачал головой и прошёл мимо них обратно к дороге, игнорируя все отчаянные взгляды. Пойду ещё поброжу.       Так я бродил уже неделю. Не было проблем ни с едой, ни с водой, ведь за магазинами теперь никто не следил. Я бродил скорее от безысходности, обходя знакомые места, заглядывая в каждую квартиру в надежде найти хоть кого-нибудь живого. Погода стояла жаркая, солнце напекало голову, вместе с запустением заставляя меня галлюцинировать всё чаще и чаще. Но на четвёртый день, когда тени стали увязываться за мной по пятам, я понял, что вряд ли кого-либо ещё найду.       Как глупо это всё вышло. Я до сих пор не понимал, как они вообще могли на это повестись. Всего каких-то полгода назад эта байка о мессии и конце света воспринималась всеми как шутка, очередной бред астрологов или археологов, какой там идиот эту информацию вообще откопал? Выдумали дату, заявляли, что двенадцатого июля наступит конец света, исправить последствия которого придёт мессия, личина их какого-то бога. Слухи распространялись быстро. Первыми начали верить самые ортодоксальные прихожане, постепенно распространяя эту заразу дальше. Оно накатило, как лавина. Сначала по чуть-чуть, небольшими группами, а потом набирая обороты и распространяясь по всему миру, как чума. В приближающийся конец света начали верить почти все. О нём трубили все телевизоры, все СМИ в три горла кричали о том, что человечество скоро прекратит своё существование, описывали мессию. Я бы мог посчитать это за попытки паразитировать на популярной теме, но я видел в глазах дикторов неподдельный страх, а в руках операторов дрожь, из-за которой портилась вся съёмка. Весь мир, всё человечество было убеждено в том, что настанет конец света. Кто-то верил в это молча, у себя в голове, а кто-то громко кричал прямо на улицах. Сохраняли самообладание только единицы, многие из которых всё равно рано или поздно поддались общей панике. Ещё, может, не дошло до каких-нибудь отшельников или племён, счастливо живущих без телевизоров вдали от цивилизации.       Я не верил. Я всегда был спокоен и рассудителен, даже слишком спокоен, как мне говорила мама, пока ещё была жива. Ни разу не плакал в детстве, никогда не устраивал истерик, задавал правильные вопросы. И я не верил, отмахивался от новостных репортажей, с усмешкой отвечал паникующим друзьям, спал мирно и глубоко, несмотря ни на что. Такое бывает. Люди просто идиоты. Когда наступит двенадцатое июля, и ничего не произойдёт, они всё поймут.       Только вот когда оно наступило, уже некому было что-то понимать. В этот день в скитающиеся тени душ обратились все, кто верил в конец света. Даже те, кто усомнились хоть на секунду — все до единого стали тёмными туманными фигурами с огромными и печальными белыми глазами. Не осталось ни трупов, ни крови, ничего. Просто тени вместо настоящих людей. Мой город вымер. Я был уверен, вымерла почти вся планета, потому что никто ничего не публиковал в соцсетях, вместо трансляции телеканалов висел белый шум, а радиостанции молчали. Точнее, я вру. Первые два дня одна девушка из Австралии публиковала посты весьма панического содержания на своей странице. Она спрашивала, остался ли ещё хоть кто-то на планете, кто может ей ответить. Писала, как ей страшно одной. Её ненадолго хватило, всего на пару дней, прежде чем она покончила с собой, написав предсмертную записку прямо у себя в профиле. Я слишком поздно обнаружил эти посты и понял по ним только одно: она тоже до последнего не верила в конец света. Покойся с миром, Элизабет.       Я шёл по дороге, на которой всё ещё стояли брошенные автомобили. Пинал камушек носком кроссовка, бессмысленно глядел на то, как он катится по пыльному асфальту, только чтобы я его снова пнул. Игнорировал толпу теней, беззвучно шествующих за мной. Думал.       Если это был апокалипсис души — назовём его так, — то настоящий апокалипсис наступит в ближайшие дни. Некому следить за электростанциями, в особенности я имею в виду, конечно, атомные. Они очень скоро придут в негодность и, возможно, рванут. Инфраструктура порушится тоже достаточно скоро. Так много предприятий и механизмов сдерживания, которыми теперь некому управлять, ведь от людей остались только бесплотные души. Это значит, что я, скорее всего, скоро не смогу так уж безмятежно шляться по вымершему городу и его окрестностям. Да и не то, чтобы это доставляло мне хоть какое-нибудь удовольствие. Я просто много думал и выбирал между смертью в ядерном аду и принесением себя в жертву. Чисто из вредности, конечно, хотел выбрать первое.       Ведь недаром все эти бедолаги ходили за мной по пятам. Они надеялись на меня, умоляли своим глухим уханьем, насколько я мог их понять. Они хотели, чтобы я помог появиться мессии. Он ведь уже выходил со мной на связь, их божок. Я даже не знал, как его там по-правильному зовут. В разных религиях его звали по-разному, но на самом деле он был один. Пару раз он явился мне на экране телевизора, когда я в очередной раз бездумно щёлкал каналы, пытаясь поймать, может, хоть кое-как налаженный сигнал от других выживших. Он появлялся на экране в виде глаза, беспорядочно поворачивающегося во все стороны, и говорил со мной. Он пытался уговорить меня помочь ему вернуться на землю божию в качестве мессии, но всегда туманно отвечал, когда я спрашивал, в чём заключается помощь. Он говорил, что я спасу мир, но всегда отмалчивался, когда я спрашивал, что он будет спасать, если больше ничего не осталось. Он хвалил и называл меня единственной надеждой, но всегда переводил тему, когда я спрашивал, почему он оставил меня одного. Он хотел, чтобы я поверил ему на слово. Если бы я так мог, я бы уже по этой земле не ходил.       И с тех пор, как я впервые познакомился с этим богом, души стали липнуть ко мне. Каждая душа, которую я встречал, увязывалась со мной следом, никогда не приставая ко мне напрямую, но всегда нависая тяжёлым грузом позади меня. Следовали, как потерянные щенки. Пока я гулял по городу, ко мне успела прилепиться пара сотен таких теней, некоторых из которых я знал. Это мешало спать, но если они думали, что смогут надавить мне на жалость после того, как так жёстко облажались, то они ошибались. Их мольбы и надежды никак не помогали мне принять «правильное» решение. Я только думал, что, наверное, пожертвовать себя их богу будет лучшей смертью, чем быть сожжённым в ядерном взрыве или разложиться от лучевой болезни.       Я как раз только пришёл к этой мысли, как увидел нечто странное недалеко от дороги. В неглубоком овраге между полем и рощицей, мимо которых я проходил, пестрела странная картина. Там было всего ничего: потрёпанное бежевое кресло, стоящее напротив старого пузатого телевизора на столике. Подслушивает, гадина. Или снова галлюцинации?       Я почувствовал ледяной холод в правой руке. Одна из душ несмело пыталась потянуть меня за руку к креслу, но её сущность, сотканная из густой туманной тени, проходила сквозь моё тело, обдавая холодом. Я поёжился. Ладно. Мы давно не болтали…       Не вынимая рук из карманов джинсов, я спустился по склону оврага, поднимая клубы пыли и снимая целый слой земли следом за своими пятками. Тени не пошли за мной в овраг, в этот раз решая выстроиться по его краю равномерной траурной толпой, молча наблюдая за тем, как я шаркаю к креслу и тяжело падаю в его мягкие объятья. Пружины в обивке скрипнули старостью. Ну и антураж, конечно. Я устало потёр лоб, не ощущая ничего хорошего от этой затеи.       Экран телевизора заморгал передо мной, сначала выдавая статическую, шипящую картинку классического белого шума, прежде чем она сменилась на уже знакомый глаз. Он был растянут на весь экран, за счёт изогнутого старого стекла выглядящий почти настоящим. Глаз был похож на человеческий: обычный такой глаз, с веками, с морщинками в уголках, с ресницами. Он снова беспорядочно поворачивался и дёргался во все стороны. Я глядел на эту картину почти скучающе, подперев подбородок рукой.       — Ну?       «В этот раз ты решил прийти сам.»       — Да, подумал кое-что обсудить, — протянул я, не зная, с чего вообще начать этот разговор. — Почему ты так хочешь договориться именно со мной?       Толпа теней за моей спиной издала коллективное осуждающее «у-у-у». Чёртовы идиоты. Мы в ситкоме? Или вам показывают таблички с реакциями?       «Почему ты говоришь со мной на “ты”?»       Каков грех. Вот, почему они укали.       — Потому что ты тоже обращаешься ко мне на «ты», — я фыркнул. — Не устраивает?       Ответом мне была тишина. Я и не хотел продолжать эту тему, поэтому повторил свой предыдущий вопрос. Почему именно я? Божок долго молчал.       «Потому что у тебя подходящее тело и размер души.»       Ну вот, наконец-то мы начали подходить к сути.       — Зачем ты вообще ждёшь, что я соглашусь? Взял бы своё без спроса.       «Я не могу потворствовать насилию над душой или телом. Ты должен согласиться добровольно.»       — Очень мило. Зато ты можешь просто так обратить всю планету в призраков. Это же совсем не насилие, — я горько ухмыльнулся.       «Мои пути и мотивы не понять простому смертному.»       — Не заливай мне в уши, — я даже не дослушал фразу до конца, сразу уловив в ней тот самый оттенок бездумной религии. — Зачем ты это сделал?       Снова он молчал. Ему понадобилось пять секунд, чтобы выдать одно слово:       «Очищение.»       Я даже хрюкнул в беззвучном смехе. Как же боги любят пафос.       — И прям каждый из них дал тебе согласие, да?       «Они поверили.»       И правда. Ну, тут он был прав. Когда ты начинаешь чего-то ждать и готовиться к этому, то ты уже мысленно соглашаешься с тем, что оно произойдёт. Как же мало ему нужно для того, чтобы беспредельничать. Мне стоило только допустить мысль о том, чтобы узнать побольше о принесении себя в жертву, и он уже материализовал телек и кресло. Я уже понимал, что умру тем или иным безрадостным образом, но если процесс протекания лучевой болезни я знал, то процесс создания мессии был мне неизвестен. Просто узнать данные. Мне нужно узнать данные, и тогда я решу. Но всё равно не поверю.       — Что случится с душами, когда будет готов мессия?       «Они освободятся из заточения своей бренной формы.»       — Исчезнут в никуда? — уточнил я, снова из вредности. Конечно, на это божок промолчал. Молчание — знак согласия. Для кого вера служит согласием, а для меня — молчание. Мне было это не важно, я уже готовил следующий вопрос: — Что будет с миром? Если ты мне будешь отвечать на отвали, мы с тобой никогда не договоримся.       «Мир останется. Он станет готов для нового витка жизни.»       — А я знаю, что души верят, что ты их спасёшь и вернёшь в мир, — я откинулся на спинку кресла, раскладывая свои руки по подлокотникам. Я начал подозревать, что божок не умеет или не имеет возможности лгать, потому так и выкручивается. — Не стыдно их разочаровывать?       Снова божок долго молчал. Я чувствовал, как за нами наблюдают сотни огромных печальных белых глаз.       «Они не будут несчастливы.»       — Значит, счастливы они тоже не будут. Скорее всего, их вообще не будет. Не лучший поступок для бога. Ты знаешь, что тебя рисуют милосердным, всепрощающим добряком?       «Знаю. Так люди пытаются понять мою природу.»       — Видимо, им не хватило мозгов её понять, — я снова фыркнул. — Ладно, прежде чем мы перейдём к делу, последний вопрос, из чистого интереса. Почему ты в телевизоре?       «Люди верят всему, что из него.»       — Не все, как ты понял. Лично для меня это выглядит странно. Ладно… — я приготовился, собрался с мыслями. — От твоего ответа сейчас зависит всё. При обращении в мессию человек умирает?       Он так долго молчал, что я снова подумал, что он откажется говорить. Но, на удивление, вечно вращающийся глаз вскоре ответил:       «Душа не умирает.»       — Ага. Так, и куда она тогда девается?       «Мой мир.»       — Не тот, в котором мы сейчас?       «Да.»       — И что там, плохо?       …       «Никак.»       Что ж… никак было лучше, чем плохо, но хуже, чем хорошо, если мы с ним оперировали одной логикой. Я, честно признаться, всегда немного опасался смерти, потому что после неё перестал бы существовать как, собственно, я. А человеческий мозг эту концепцию едва ли мог понять. Поэтому существование в формате души, пусть даже и «никак», мне казалось интересным как концепция.       Я повернул голову, выглядывая за спинку кресла, и посмотрел на мрачную толпу душ, пытаясь среди них выцепить отца. Но я не смог его разглядеть среди абсолютно одинаковых призрачных фигур, сотканных из тени. Наверное, такое вечное существование, когда последний претендент на мессию умрёт под ядерным грибом, и скитание по миру без возможности даже сдохнуть — это хуже, чем быть стёртыми сейчас. Я повернулся обратно.       — Ладно, напоследок. Превращение в мессию — это больно?       «Нет.»       Я даже удивился, как быстро он ответил. Что ж, это хорошо.       — И это быстро?       «Относительно твоего мировосприятия — да. Относительно моего — ещё быстрее.»       Ладно, всё очевидно, а я просто оттягиваю неизбежное. Издав последний тяжёлый выдох, я постучал пальцами по подлокотнику, морально готовясь озвучивать своё согласие. Только пусть знает, что делаю я это не из-за того, что поверил в его мотивы. Я не виноват, что логика привела меня к этому выбору в его пользу.       — Хорошо, божок. Будь по-твоему.       Он даже не удосужился мне ответить. Просто в следующий момент, когда я договорил свою фразу, я уже смотрел на своё тело со стороны, выброшенный из него прочь как сознание. Я видел своё лицо, видел свои руки, ноги, джинсы, белую футболку, измазанную желтоватой пылью, и видел, как на секунду оно обмякло в кресле. Я был слишком сбит с толку, чтобы пока осознать свою позицию зрения, и слишком прикован взглядом к своему телу.       Я заметил, как оно стало разбухать. Я думал, божок просто вселится в него и пойдёт? Но, видимо, человеческое тело не совсем подходило для того, чтобы его вместить.       Был бы у меня желудок, я бы давно блевал. Началось с малого: я просто заметил, как что-то под кожей начинает бурлить, из-за чего она выглядела, как поверхность закипающей воды. Затем из моего родного левого плеча, на которое я набил татуировку в восемнадцать, стал расти какой-то небольшой холмик. Всё больше. И больше. Я видел, как трещит и натягивается моя кожа, пытаясь его вместить. Это был не холмик, это был какой-то странный треугольник, который рос изнутри моего тела. А затем прозвучал первый хруст разрываемых мышц и кожи.       Окровавленный, намотавший на себя остатки моих тщательно тренированных мышц, костлявый треугольник изнутри распотрошил моё плечо в кровавое месиво из свисающих лоскутов кожи и волокон мяса. Параллельно ему изнутри стало раздувать ноги, они трескались, будто лопались по швам, натягиваемые равномерно сущностью этого бога. Он пытался вместить себя отчаянно, проталкивая в мои ноги изнутри что-то прямоугольное. Я видел рваные раны, которые образовывались, когда кожа рвалась в очередной раз. Они открывались широко, показывая красные края разорванной плоти. Это почти выглядело, как мякоть апельсина. Раны расходились так глубоко, что из-под некоторых были видны ровные прямоугольные кости, покрытые свежей кровью и обмотанные бежевыми разорванными связками. Ближе к стопам мои ноги вообще превратились в разорванные лохмотья. Неспособные уместить сущность бога, они разорвались, как мультяшное ружьё, которое заткнули перед выстрелом, длинными лоскутами мяса свисая вдоль белых идеальных параллелепипедов, роняя на землю раздроблённые в мелкие осколки кости.       Меня бы стошнило, если бы это было возможно в моей текущей форме существования. Хотелось кричать, но я своим виденьем наблюдал, как голосовые связки моего тела, уже мне не доступные, лопаются и вылезают из раздувающейся шеи.       Что происходило с моей головой. Она пыталась принять форму шара. Я видел, как на витой красной верёвочке нервов и сосудов из глазницы выпал мой карий глаз, а другой просто раздавило, и он вытек, как яйцо. Как уши натянуло вокруг шара, делая их совсем плоскими, словно их раскатали катком. Как выпадали мои чёрные волосы, фолликулы которых изнутри выталкивала сфера сущности бога, безжалостно насиловавшая моё тело изнутри. Рот растянулся криво, неестественно, нос надорвался по крыльям и слегка завернулся наверх, обнажая красные кровавые дыры ноздрей, уходящие тёмными провалами в череп. Как вытолкнуло из моего рта зубы, один за другим, как зёрна из спелого початка кукурузы. И, наконец, как из распластанных по сфере ушей вытек мой расплющенный, серо-розоватый мозг. Он тёк вниз, стекая по сферической поверхности моей головы, смешиваясь с кровью и лимфой, капал плотными неровными сгустками на треугольники, торчащие из плеч.       Из-под разорванной майки я видел, как вылезает ещё одна сфера. Вокруг неё клеткой торчали выломанные наружу рёбра. На их концы намоталась проткнутая плёнка, спущенные лёгкие, превращённые в жалкую тряпку из опадших альвеол и пустых трубок. Сердце было придавлено к треугольнику на плече, расплющено и выжато, обескровлено до последней капли. Вся кровь, дерьмо, мозг и всё остальное жизненное, что наполняло моё тело, одной большой лужей растекалось по сухой земле и по креслу.       Я не испытывал ничего, глядя на это, кроме ужаса и отвращения. Моё тело. Моё любимое тело, которое я считал пристанищем, которое холил, лелеял, выращивал, о котором заботился. Я в нём жил. Он распотрошил его у меня на глазах. Я вряд ли мог от этого оправиться.       Вот, как выглядит ваш мессия.       Он выглядит как геометрия, как фигуры, которые насильно натянули себя костюм человека, даже не умещаясь в него полностью, просвечивая сквозь разорванное мясо. Мясо на каркасе в луже крови и дерьма.       Оно смогло встать. Я не знаю, как оно двигалось, да и мне было плевать.       «Сначала в Сентинел.»       Вот, что делает ваш мессия.       Он идёт добивать тех, кто ещё не превратился в тени себя. Я не знаю, как, но он дойдёт и добьёт. А потом «подготовит мир для нового витка жизни». Ну, то есть зачистит его от вас, паразитов.       А вы думали, он вас спасёт.       Я впервые смог отвернуться своим сознанием, не желая видеть, куда направится бог в моём теле. Надо было оглядеться. Отвлечься от картинки. Его мир… Никогда не видел коробку телевизора изнутри.