Горше шоколада

Если ты не получаешь от меня писем, не думай, что я их не пишу.

      Осень. Слишком студёная для такой стойкой зелени над головами и под ногами. Достаточно студёная для того, как похолодела кровь от взгляда на такой знакомый почерк.       Дата на конверте ощущалась как горький шоколад.       Он писал ей! Он не забыл про неё!       Он писал ей так долго и так давно не получал ответа...       Сладкую радость сковывала терпкая печаль. Он любил горький шоколад, у неё от него вязало язык. До сих пор вяжет...       Родной город изменился вне всяких сомнений. Стал опрятнее, бодрее. Красивее.       Она не запомнила последние дни перед отъездом. Воспоминания были похожи на её читательский дневник. Страницы, вырванные иногда с корнем, а иногда прямо поперёк размышлений о Татьяне, Дуне и Олесе, десятки неоконченных писем и сотни вопросов к фатуму, так и не получивших ответов.       Необычайно холодный ливень хлестал без остановок. Ветер надрывно выл свою печальную песню. Смятение, обида, беспокойство... Правду говорят: необходимость присутствия проверяется отсутствием. Вот только не хотела она ничего проверять, и так знала. Не до конца понимала, но знала, что ей стали необходимы и эта переписка, и аккуратный, но свободный почерк, и добрые, но самые обычные слова, и искренность, но ненавязчивость их общения.       Она зацикливалась. Иногда казалось, что сходила с ума («...шесть раз, как мать Чацкого» — горько шутила она в недописанных, перечёркнутых и смятых строках). Хотелось выть, но она молчала и писала, писала, писала... Ни слова не получила тем летом. Ни слова за последние шесть лет...       Мысли блуждали где-то на задворках сознания, пока она гуляла по родным улицам и вспоминала, а может, заново узнавала их. Она, бесспорно, была похожа на этот город. Шесть лет назад её раздирал холод, душили непролитые слёзы, на которые она не имела права; теперь же греет солнце, ветер бодро бродит по улицам, и птицы переговариваются звонко и задорно. Молчало сердце, молчал по-своему спальный райончик.       Небо не заплакало вместе с ней. Ветер не завыл в аккомпанемент её душе. Для мира ничего не изменилось. А для неё мир перевернулся.       Два года.       Он писал ей два года...       Она металась, обижалась и тревожилась два года...       Широкий подоконник, холодное стекло, закатные лучи на верхушках деревьев напротив родной двухэтажки. Письмо. Помятое, потрёпанное, прождавшее её четыре года. Его письмо.       Подростки редко думают наперёд. Для них существуют только крайности: преданность или предательство, любовь и дружба или ненависть, небесная высь или пучины земные. Всё или ничего.       В нём крайностей не было. Не весельчак, но и не угрюмый. Точно не мямля, но вовсе не наглый. Искренний от первого до последнего слова, но иной раз лукавит, что рогатые позавидуют. С ним никогда не было скучно, и она не ответила бы, чем он такой особенный. Но он тоже не предусмотрел непостоянство фатума.       Что могло быть в головах у подростков, выросших на сказке Кузьмина и читавших Лермонтова наизусть? Слишком мало осторожности. Непростительно мало.       Лето. Лагерь. Дружба, зародившаяся между любимых строк. Закончилась смена, закончилось лето, а дружба крепла в письмах, которыми они обменивались так часто, как могли. И через год уже не незнакомцы встретились там же, с тем же томиком поэта, предостережениям которого о судьбе они не внимали. И как поручик, поплатились за легкомысленность.       С дочерью новых хозяев квартиры, чьи стены были родными, она была знакома, но не близко и за все эти годы вспоминала о ней не более трёх раз. А вот девочка вспоминала её часто. Первые два года – постоянно, всякий раз, когда приходили письма. Остальные – когда натыкалась на последнее письмо, которое берегла для неё. Хотела отдать, но не знала, как.       Столкнулись перед домом. Разговорились, и вот она уже сидела с чаем в руках на кресле под высоким подоконником за приятной беседой. А потом в её руках оказалось письмо...       Он не писал ей с конца весны. Не ответил на пять писем. Она писала свой новый адрес и дату переезда в каждом из них. Но ответа не получила.       Она переехала, но ни одного письма ей не пришло и в этом городе.       Она отчаялась. Перестала отправлять письма через месяц, а перестать писать так и не смогла.       Его последнее письмо с первых строк было ощутимо откровеннее тех, что она хранила в сборниках Маёшки и в сказке о Звездочёте.       Что произошло? Где всё пошло не так? Мог ли я что-то изменить? Не то что бы я ждал ответов, но хотелось бы научиться не задавать этих вопросов. За последние два года я прокручивал их в голове бессчётное количество раз. Но ещё чаще всплывает другой. Как ты?...       Она хотела бы ответить, успокоить грызущие мысли, но терпкая вязь времени не позволила.       ...Хочу надеяться, что молчание — всего лишь стечение обстоятельств. Горькое.       Он никогда не любил заставлять догадываться. Теперь же заставлять не пришлось. В её голове слова эти звучали уже сломавшимся тихим голосом. Тоном, которым он говорил только наедине, глядя куда-то, но не на что-то.       На языке ещё оставался вкус шоколада. Под звёздами ещё висели мысли, прозвучавшие тише, но отчётливее сказанного вслух.       Чего же стоило в семнадцать лет наступить сомнениям на грудь и распахнуть настежь душу перед человеком, от которого ни слова не получал уже два года?       А может, не так уж он и открывает душу на самом деле, да только она вспоминает те, известные ей пути, которые постепенно узнала за время их дружбы?       Глаза побежали по строкам. И она узнавала тон. Он признавался в сокровенном, но прощался. Шоколад не горький, он сладкий. А вот то, что у неё на душе теперь — горько.       Буду рад, если судьбе угодно в конечном счёте свести нас снова.       Обратный адрес изменился. Так она и узнала, где его искать. Об остальном решила спросить, когда найдёт. Страшилась встретить не того, кого помнила, но отправилась.       Увидев чуть повзрослевшего парня, услышав чуть охрипший, но знакомый голос, она застыла на мгновение. Протянула горький шоколад с привязанным к нему сложенным вчетверо листом.       Неуверенная, искренняя, счастливая улыбка засияла. Она ответила такой же.       Безоговорочное доверие на свой страх и риск — вот что было в их письмах.       Признание, непроизнесённое, но явное — вот что было в старом письме.       Совершенно разные и такие похожие — вот что было особенного в нём для неё все эти годы.