Глава 2

***

Двое шли в гнетущей для Леголаса тишине, которая на самом деле была оглушительной. Старые улочки Москвы, казалось, сжимались вокруг него, а каждое эхо от его собственных шагов, отражаясь от каменных стен, звучало как осквернение. Эльф следовал за своей новой проводницей с внешним смирением, но внутренне он был собран и готов к любому испытанию, даже худшему, чем потеря заострённых ушей — если, конечно, эта девушка говорила правду, и это было не её колдовством. Разум подсказывал, что она не выглядела способной на подобную чёрную магию. Но чутьё воина, отточенное веками в тёмных чащах Лихолесья, кричало: «Держи ухо востро!» — ирония этой мысли заставляла его бессознательно касаться пальцами всё тех же, ныне круглых, ушей. К своему ужасу, Леголас обнаружил, что не утратил остроту слуха. Он не просто слышал — он ощущал миллионы незнакомых, режущих звуков: металлическое рычание, визг тормозов, отрывистый человеческий смех и гул, исходящий от самой земли. Ему казалось, что даже сборище варгов не ревело бы столь пронзительно и бессмысленно, как оглушительное чудовище на двух колёсах, пронесшееся мимо и заставившее его инстинктивно прижать ладони к голове. — Мотоциклы, — проговорила София, заметив его реакцию. В её голосе сквозила озабоченность. — Я их тоже не люблю. Особенно когда они грохочут под окном в четыре часа утра. Сердце в пятки уходит. Она сделала шаг ближе к нему, поджав губы в безмолвном сочувствии. Её тень на мгновение упала на него, и он не отпрянул. — Держитесь ближе ко мне, ладно? — тихо сказала она. — Мы почти пришли. Во дворе моего дома должно быть тише. Её слова не сулили волшебного избавления от кошмара, но в них было простое, твёрдое обещание убежища. И в этом оглушающем хаосе чужого мира, даже это казалось даром. Они вошли в подъезд. Воздух здесь был другим — пахло остывшим бетоном, старой краской и чужими жизнями. Леголас, шедший за ней бесшумно, на мгновение задержался на лестничной площадке, его пальцы едва заметно коснулись шероховатой стены. Он шёл, не оставляя следов на пыльном бетоне пола, поднимаясь по ступеням с такой же лёгкостью, с какой взбирался на склоны Мглистых гор. Позвенев ключами, София открыла дверь в квартиру и впустила гостя внутрь, мягко закрыв её на все замки. Резкая смена обстановки была почти физическим ударом. Их встретила пустая и оттого тихая квартира. После гулкого подъезда здесь царила почти звенящая тишина. Почти — потому что уши Леголаса, привыкшие к шепоту листьев и пению ветра, всё равно улавливали мельчайшие звуки: приглушённые разговоры соседей за стеной, ровное гудение холодильника, отдалённый лай собаки во дворе. Но стены поглощали главный ужас — рёв машин и людской гам. Казалось, в этих стенах можно было перевести дух. — Разувайтесь, пожалуйста, — сказала София, первой сняв свои кроссовки прямо на пороге и аккуратно поставив их на теперь уже чистый, светлый линолеум прихожей. Она повесила ключи на крючок у зеркала. Леголас смотрел на неё с немым вопросом, затем его взгляд скользнул по собственным сапогам, на которых остались следы городской пыли и грязи. — Снимать обувь? — переспросил он, и в его голосе слышалось лёгкое недоумение, будто ему предложили нечто интимное и странное. — Не помню, когда последний раз делал так. В Лихолесье мы не носим грязь в чертоги, ибо её там попросту нет. — И всё же я настаиваю, — она сложила руки на груди, демонстрируя твёрдость. — Я сегодня мыла полы. Уважайте чистоту. Вам нечего бояться, помните? — напомнила она об их клятве. — Проходите на кухню. По коридору налево, первая дверь. Он медленно, с какой-то обрядовой точностью, отщёлкнул пряжки на своих сапогах и снял их, поставив рядом с её кроссовками. Этот простой бытовой жест — две пары обуви рядом, его изящные кожаные сапоги и её городские кроссовки — казался невероятно символичным. Босыми ногами он ступил на тёплый линолеум. И замер, закрыв глаза на мгновение. — Тише, — прошептал он, не открывая глаз. — Здесь… иначе. Воздух стоит на месте. Но это лучше, чем тот рёв снаружи. Затем он направился по коридору, его взгляд с живым интересом скользил по обоям, по выключателю, по дверным косякам. Он шёл, как следопыт, изучающий новую, неизведанную местность, полную странных артефактов. Кухня, как назвала её девушка, была совершенно непохожа на то, что знал Леголас. Ни уютных очагов хоббитов, ни величественных каминов эльфийских чертогов, ни даже дымных, пропахших мясом и элем кухонь людей. Его окружали холодные, блестящие поверхности и странные механизмы с непонятным назначением. Лишь стол, стулья и окно, за которым темнело московское небо, хоть как-то возвращали ему ощущение знакомого пространства. Девушка стояла перед ним. Теперь, в свете кухонной лампы, он мог разглядеть её получше. Её тёмные густые волосы, коротко остриженные, мягко обрамляли лицо, а шёлковая рубашка небесного цвета казалась единственным по-настоящему изящным предметом в этой странной комнате. И лишь сейчас Леголас в полной мере осознал диспропорцию этого мира. Он, чей рост никогда не казался ему чрезмерным в сводчатых залах Ривенделла или под сенью гигантских деревьев Лориэна, здесь, в этой низкой коробке с потолком, напоминал загнанного в тесную клетку зверя. Он инстинктивно слегка сгорбился, опасаясь задеть какую-нибудь подвесную полку. София же едва доставала ему до плеча. «Или люди здесь стали меньше, или их жилища — теснее», — промелькнула у него мысль. Нет, хоббиты были определённо ниже, но их норы, уходящие в землю, не давили сверху. — Присаживайтесь, — её голос вернул его к реальности. Она указала на стул и нажала кнопку на странном блестящем предмете, отдалённо напоминавшем чайник. Леголас снова услышал, как внутри него что-то зашипело, забулькало и загудело — звук неживого, но деятельного механизма. Магия без души. Она повернулась к нему, облокотившись о столешницу. — Рассказывай, что же произошло? — спросила она, и в её глазах читалось неподдельное любопытство, смешанное с остатками тревоги. — Как ты оказался в самой Москве? Мы же теперь можем на «ты»? Леголас медленно опустился на стул. Дерево под ним было твёрдым, безжизненным, лишённым тёплой энергетики, к которой он привык. — Если твои обычаи позволяют… тогда на «ты», — согласился он, и его мелодичный голос прозвучал непривычно громко в этой маленькой комнате. Он откинул прядь волос, и его ясный, пронзительный взгляд устремился на неё, словно пытаясь прочитать ответ в её глазах раньше, чем она произнесёт его. — Что произошло? — тихо повторил он, взвешивая каждое слово. — Силы Средиземья сошлись в битве, чья тень простирается дальше, чем видят самые зоркие глаза. Наше Братство… мы несли бремя, что могло бы поглотить мир. Он замолчал, его пальцы сжались. Было видно, как внутренняя борьба истязает его. — Мне не следовало бы изрекать это, в чужой земле… но эта земля оказалась моей тюрьмой, а ты — моей единственной свечой во тьме. Речь идёт о Кольце. Кольце Всевластья. Его нужно было уничтожить. Он умолк, и в тишине кухни слышалось лишь его ровное, но напряжённое дыхание. — Мы шли сквозь лес. И тогда… мир перевернулся. Не так, как падаешь в пропасть. Как если бы сама ткань реальности была разорвана. Вспышка зелёного огня… и я здесь. Один. Братства нет. Леголас отвёл взгляд, задумчиво положив локоть на стол. Он сидел боком, и его профиль на фоне окна был олицетворением печали и потери. Он смотрел на чужой пейзаж — бетон, стекло, асфальт — и не находил в нём ни одной знакомой линии. — Что это за земли? — спросил он с тихим отчаянием, оборачиваясь к ней. — Ты называешь их «Москва-сити». Как далеко мы от Гондора? От Лихолесья? Сколько лиг мне предстоит пройти, чтобы найти дорогу домой? Девушка стояла, облокотившись спиной о столешницу. Резкий щелчок выключившегося чайника заставил Леголаса вздрогнуть, но на этот раз он даже не отвлёкся на звук. Его взгляд, полный надежды и страха, был прикован к ней, как к единственному источнику истины в этом безумном мире. — Боюсь, это будет очень сложно понять, — тихо начала София, поджимая губы. Она скрестила руки на груди, будто пытаясь защититься от той боли, которую ей предстояло причинить. — Ты не просто в других землях. Ты в другом мире. В другой вселенной. Представь, что ты перешёл через зеркало и оказался по другую сторону. Здесь нет твоего Лихолесья. И Гондора. Ничего из того, что ты знаешь. Лицо Леголаса стало абсолютно бесстрастным, как у маски, но в его глазах бушевала буря. Он медленно отвернулся от окна, и его движение было уже не плавным, а механическим, словно он с трудом контролировал своё тело. — Как… нет? — его голос был тихим, почти беззвучным. Он казался человеком, который только что получил смертельную рану и ещё не понял этого. — Ты… ты должно быть шутишь, леди. Скажи, что это неправда. В его просьбе звучала не просто надежда, а отчаянная мольба воина, цепляющегося за последнюю соломинку. — Это правда, — её голос дрогнул, и она вынуждена была посмотреть в сторону, не в силах выдержать его взгляд. — В этом мире не существует ничего из твоего. И я… я не могу создать портал или найти дорогу назад. Даже если бы очень захотела. Ты здесь надолго. — Она сделала паузу, и следующие слова прозвучали как приговор: — Боюсь, как бы не навсегда. Леголас не издал ни звука. Он застыл у окна, спиной к ней. Его плечи, всегда такие прямые и гордые, теперь казались сломленными. Он смотрел на городской пейзаж, но видел уже не просто чужую землю, а бесконечную, безвыходную пустоту. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто насыщенным немой агонией. — Навсегда, — тихо повторил он, и это было не вопрос, а констатация факта. Слово, холодное, как лёд, и окончательное, как удар топора палача. Девушка с безмолвным сожалением смотрела на его спину, и её отражение в оконном стекле читалось как открытая книга. Её поза была спокойной и совершенно не угрожающей, плечи слегка ссутулились, руки скрещены на груди — жест скорее защитный, будто она подсознательно старалась стать меньше, менее заметной, чтобы не спровоцировать его гнев и боль, которые она чувствовала кожей. Она разделяла их с ним, эту горечь чужеродности. Несколько раз она тихо вздохнула, запуская пальцы в собственные волосы, будто пытаясь нащупать в них нужные слова. Любое неверное могло стать последней каплей. — Выпей хотя бы чаю, — наконец, хрипло предложила она, не дожидаясь ответа и поворачиваясь к шкафу. Достала две простые керамические чашки — для него и для себя. — Знаешь, как у нас говорят? Утро вечера мудренее. Она поставила чашки на стол с тихим стуком. — Помни, свои обещания, а тем более клятвы, я всегда исполняю. Поэтому пока ты рядом со мной, в этом мире тебе ничего не угрожает. Я помогу освоиться. Она засыпала в заварочный чайник смесь трав — мяту, ромашку, шиповник — и залила их крутым кипятком. Пар облаком поднялся к её лицу, затуманив стёкла очков. Она сняла их и, не найдя платка, вытерла локтем рубашки. Комнату медленно заполнил тёплый, земляной аромат — не эльфийский, но честный и успокаивающий. — Мы будем замечать мельчайшие детали. Искать любые ответы, — сказала она твёрдо, ставя его кружку на стол так, что пар потянулся в его сторону, как дым от жертвенного костра. — И если только есть способ всё вернуть — я не отступлю. Мы испробуем любые пути, слышишь? Она посмотрела прямо на него, ловя его потерянный взгляд. — Но если нет…— её голос дрогнул, но не предал её. — В этом мире ты больше не один. Никогда. В этих словах не было пафоса. Была простая, неопровержимая правда, тяжёлая, как камень, и твёрдая, как сталь. Это было не предложение. Это был факт. Леголас молча посмотрел на неё, и в его глазах, обычно ясных как горное озеро, читалась бездонная боль и отсутствие надежды. Его пальцы, движимые древней вежливостью, бессознательно приняли чашку. Он машинально отпил глоток горячего травяного отвара, но его разум был далеко — в туманах Мглистых гор, в шепоте листьев Лотлориэна, в лицах братьев, которых он, возможно, больше не увидит. Было очевидно, что это приключение — не подвиг, а непосильная ноша, и ему требовалось время, чтобы принять эту новую, пугающую истину. Страх перед неизвестностью сковывал его невидимыми цепями. — Прошу, поговори со мной, — тихо сказала София, наблюдая, как он отдаляется в свои мысли. Она села напротив, сложив руки на столе. — Знаешь, мыслями надо делиться. Иначе… иначе они съедают изнутри. Он медленно поставил чашку, словно вещь невероятной тяжести, и провёл рукой по переносице, зажмурившись. — Что это за место? — его голос прозвучал приглушённо, будто из глубины пещеры. — Почему это случилось именно со мной? В его тоне была не злоба, а горькое, детское недоумение перед несправедливостью мира. Он открыл глаза и посмотрел на неё, и в этом взгляде вдруг мелькнула простая, человеческая нужда в опоре. — И как мне… как мне хотя бы называть тебя, леди? Уголки губ Софии дрогнули в лёгкой, печальной улыбке. Внутри неё что-то ёкнуло от облегчения — он решился на контакт. — Забыла представиться. Я София, — выдохнула она, и её имя в тишине кухни прозвучало как кодовое слово, открывающее дверь в их общее странное путешествие. — София… — прошептал он, пробуя её имя на вкус, и оно звучало на его языке как песня. — Скажи, почему ты помогла мне? Ваш мир… он пугающе странный и чуждый. Я думал, что попал в ловушку к слугам Врага. Но ты… твоё сердце не похоже на сердце тёмной ведьмы. Я не чувствую в тебе злого умысла, — его взгляд был полон не только вопроса, но и жажды понять эту загадку. София тихо вздохнула, помешивая ложкой свой чай, в котором не было ни крупинки сахара. — Возможно, я просто воспитана на правильных историях. Так я всегда считала, — начала она, глядя на тёмную жидкость в кружке. — Понимаешь, в этом мире нет магии. Совсем. И люди с лёгкостью принимают как факт, что ничего волшебного не случится. Они читают книги как развлечение и никогда, слышишь, никогда не поверили бы, что перед ними стоит настоящий эльф… Она подняла на него глаза, и в них горела тихая убеждённость. — Но есть люди вроде меня. Нашу веру не сломить. Мы всегда верим, что за углом может открыться дверь и унести в самое настоящее приключение. Она остановила ложку и вытащила её, не отряхивая. Капли чая упали на стол, как тёмные слёзы. В комнате было приятно тепло, но для Леголаса всё здесь было лишено жизни — ни запаха древесины, ни шероховатости камня, лишь гладкие, мёртвые поверхности. — Я сама писатель. И такие образы для меня не пустой звук… Сначала я приняла тебя за косплеера. Так у нас называют лицедеев, которые подражают чужим образам ради забавы, понимаешь? — она горько улыбнулась. — Но моя интуиция подсказала, что ты попал в настоящую беду. И… я отставила все шутки в сторону. София отпила глоток горячего чая, как бы собираясь с мыслями, и посмотрела на него прямо. — Понимаешь, я из тех людей, кто не оставит в беде доброе существо. Мне не важно, человек передо мной, кот или… эльф. Если оно не несёт мне зла, я не могу ответить ему плохо. А потом… — голос её дрогнул. — Я подумала, что будь такая ситуация в твоём мире… ты поступил бы точно так же. В этих её словах не было пафоса, лишь простая, неоспоримая правда, которая повисла в воздухе, пахнущем мятой и шиповником. Это была не просьба о доверии, а констатация факта. Она видела в нём не легенду, а живое существо, попавшее в беду. И в этом заключалась её собственная, человеческая магия. Леголас не ответил. Он лишь медленно кивнул, и впервые с момента их встречи напряжение в его плечах немного ослабло. Он притянул к себе кружку и вдохнул аромат трав, закрыв глаза. Это был первый шаг к принятию. Не мира вокруг, но её — своей странной, хрупкой и невероятно храброй защитницы. — Сразу признаюсь, я знаю, кто ты такой и о твоём мире, — выдохнула она, ставя чашку на стол с таким видом, будто она была отлита из свинца, а не из керамики. — Понимаешь, как я уже сказала, в моём мире пишут книги, и большинство принимает магию просто за развлечение… Так вот, есть три книги. «Властелин Колец». И фильмы. Леголас замер. Его взгляд, до этого блуждавший по комнате, приковался к ней с леденящей интенсивностью. — Фильмы? — робко переспросил он, и его собственные пальцы сжали кружку так, что суставы побелели. Он тоже не мог заставить себя поднять её. — Это… тяжело объяснить… — София нервно провела рукой по волосам. — Представь, будто книга сама себя читает. Только вместе с тем ты видишь перед собой образы её героев, будто проживаешь с ними жизнь. Тут почти то же самое. Люди притворяются, играют роли, и потом все это смотрят, — она умолкла, с опаской глядя на него, ожидая вспышки гнева, отрицания, чего угодно. Он медленно откинулся на спинку стула, и на его лице появилась не маска ярости, а тень глубочайшей, неизмеримой печали. Горькая усмешка тронула его губы. — Потрясающе, — прошептал он, качая головой, и в его глазах читалось крушение всего мира. — Тяжело понять так сразу… что твоя жизнь, твоя борьба, боль и надежда… для кого-то всего лишь выдумка. История для короткого развлечения у камина. Он закрыл глаза на мгновение, сжимая веки, будто пытаясь отогнать наваждение. Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде плескалась не рана, а жгучее любопытство ума, цепляющегося за нить логики в водовороте безумия. — И как… как вы создаёте эти… «фильмы»? — он с трудом выговорил незнакомое слово, заставляя себя задать вопрос, пытаясь привыкнуть к странному месту через понимание его механизмов. — С помощью одного механизма. Видеокамера, — кратко объяснила она, понимая, что долгий процесс монтажа и производства не осилить даже его эльфийскому разуму. — Она… ловит свет, сохраняет образ и движение, как художник рисует картину, только мгновенно. Потом эти записи проходят долгий путь, и рождается фильм. Леголас слушал, не мигая. Он смотрел на свои руки, потом на её лицо, ища подвоха, обмана, но находил лишь тяжёлую правду. — Значит, — начал он тихо, и его голос был хриплым, — ты знаешь… знаешь, что ждёт Братство? Знаешь исход нашей войны? В его вопросе звучал не только страх, но и какая-то отчаянная надежда. Если она знает историю, значит, у неё есть ответы. Возможно, даже те, которых он боится. Девушка боязливо сжала ручку своей кружки, так что керамика грозилась сломаться. Взгляд Леголаса ощущался на её коже как прикосновение холодного клинка — тяжело, безжалостно и неотвратимо. Как она, простая курьерша и писательница, может распоряжаться чужой судьбой? Рассказать ему о будущем — значит взвалить на его плечи невыносимую тяжесть знания. Он будет метаться, не спать ночами, его гордый дух сломается под грузом предопределённости. Он станет требовать с неё ответы, будто это она, а не безжалостный Толкин, написала эту историю. Но и солгать ему, выдать сладкий обман за правду… у неё не было на это сил. Он, затерявшийся в чужом мире, заслуживал истины. Он был не «персонажем», а живым существом, оказавшимся в беде. Что же делать? Она с трудом выдерживала его взгляд, опустив глаза на свою чашку, будто в тёмной гуще чая могли скрываться ответы. Молчание между ними сгущалось, становясь густым и тяжёлым, как туман в Мглистых горах. — Да, я знаю, — наконец, выдохнула она, и слова прозвучали хрипло и с трудом, будто её душили. Она так и не подняла глаз. — Но я… я имею право не говорить. Леголас замер. Он не ожидал такого. Ожидал лжи, ожидал горькой правды, но не этого тихого, непоколебимого отказа. В его взгляде вспыхнула вспышка боли и непонимания. — Имеешь право? — его голос прозвучал тише, но от этого стал лишь опаснее. — Ты говоришь о моих друзьях! О моём отце! О судьбе всего моего мира! Какое право может быть выше этого? — Право не навредить! — она резко подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не страха, а отчаяния. — Право не вонзить тебе в сердце нож, от которого ты не сможешь оправиться! Ты думаешь, знание о том, кто погибнет, а кто выживет, сделает тебя сильнее? Оно сломает тебя! Оно отравит каждую оставшуюся минуту, будь она здесь или там! Она встала, отодвинув стул, и сделала шаг назад, будто физически отдаляясь от тяжести своего решения. — Я не богиня и не пророчица. Я… я просто читатель. И иногда читателю больно от того, что написано на странице. Но вырвать её — не в моей власти. И переписать — тоже. Прости. Он смотрел на неё, и буря в его глазах понемногу утихала, сменяясь холодной, бездонной пустотой. Он понял. Понял, что за её отказом скрывается не злой умысел, а страшное знание, которое она несёт в себе одна. — Значит, исход… он так плох? — тихо спросил он, и в его голосе не было уже ничего, кроме усталой покорности. София лишь молча сжала губы, и этот безмолвный ответ был красноречивее любых слов. Она и сама не понимала, отчего расплакалась. Возможно, её сердце, уже принявшее его боль, просто треснуло от неподъёмной тяжести. Что она могла ответить? Что могла сделать? Они оба были бессильны. И действительно, сделало бы его счастливее знание о том, кто падёт в битве, кто предаст, а кто проявит невиданную доблесть? Нет. Это знание отравляло бы каждый его миг, превращая жизнь в ожидание предопределённой боли. И они оба, каждый по-своему, это понимали. — Пожалуйста… — её голос прервался, и она смахнула с ресниц предательские слезинки тыльной стороной ладони. — Давай не будем говорить на эту тему. Я не распоряжаюсь чужими жизнями. Я такой же зритель, как и ты. Она медленно опустилась обратно на стул, словно все силы покинули её. В её словах не было вызова, лишь усталая, горькая правда. Леголас смотрел на неё — на эту хрупкую девушку, которая несла в себе бремя знания целых миров и которая только что плакала от невозможности его облегчить. Вся его ярость, всё требование правды ушли, уступив место чему-то иному. Более спокойному. Более печальному. Он молча протянул через стол руку и накрыл её ладонь — осторожно, почти невесомо. Это был не жест утешения, а жест признания. Признания её права на молчание. Признания их общего одиночества перед лицом непостижимого. — Я понимаю, — тихо сказал он, и это была не капитуляция, а высшая степень доверия. — Иногда… даже эльфу не нужны все ответы. Иногда достаточно знать, что у костра есть тот, кто разделит с тобой тишину. Он отпил, наконец, глоток остывающего чая, и его взгляд снова обратился к окну, но теперь в нём была не паника, а задумчивость. — Тогда скажи мне то, что можешь. Об этом мире. О Москве. Нам обоим нужен план, — произнёс он, и его голос приобрёл прежнюю, деятельную твёрдость. Кризис миновал. Воин и следопыт вновь брали верх над запутавшимся и испуганным существом.