Вымышленные существа(Шепот в руинах)

***

Лес подступал к старому городу плотной, немой стеной. Когда-то здесь кипела жизнь, но теперь лишь ветер гулял по пустынным улицам, завывая в разбитых витринах и раскачивая вывески на истлевших цепях. Элиас бродил среди бетонных скелетов, и каждый шаг его отдавался эхом в гробовой тишине. Он был историком, вернее, стал им по остаточному принципу — в мире, где история, казалось, закончилась, его работа была никому не нужна. Он искал не артефакты, а убежище от собственных мыслей. Его внимание привлекла старинная церковь на окраине, вернее, то, что от нее осталось. Колокольня, словно павший великан, лежала вперемешку с обломками нефа, а склеп под алтарной частью зиял черным провалом, подобным раскрытой пасти. Элиас спустился туда, побуждаемый нездоровым любопытством. Воздух в склепе был густым и спертым, пахнущим влажной землей, тленом и чем-то еще — сладковатым, лекарственным ароматом, от которого слезились глаза. Именно там он нашел дневник. Кожаный переплет был испещрен странными, похожими на ожоги, отметинами. Записи велики от лица священника, отца Генриха, который служил здесь до падения. Элиас устроился на обломке колонны и при свете фонаря начал читать. «3 октября. Они приходят с запада, из Гнилого Леса. Сначала мы думали, это дикие звери, но зверь не смеется человеческим голосом. Зверь не оставляет на земле знаков, от которых кровь стынет в жилах.» Элиас перевернул страницу. Почерк стал нервным, рваным. «15 октября. Сегодня ночью видел одного. Высокое, до двух метров, худое до неестественности. Кожа, если это можно назвать кожей, темно-серая, блестящая, как мокрая глина. Руки длинные, с когтями, похожими на обсидиановые лезвия. Но лицо… Боже, лицо! Оно абсолютно гладкое, без глаз, без носа, без рта. Лишь впадина на месте лица. И оттуда доносится этот шепот.» Шепот. Элиас оторвался от дневника и прислушался. Снаружи завывал ветер, но сквозь его вой ему почудился тихий, едва уловимый звук, похожий на шелест сухих листьев. Он потряс головой, списав на воображение, и продолжил чтение. Отец Генрих описывал, как эти твари, которых он назвал «Безликие», охотились. Они не убивали сразу. Они преследовали. Днем их не было видно, они прятались в самых темных уголках руин, в подвалах, в коллекторах. Но с наступлением сумерек они выходили на охоту. «Они не едят плоть, — писал священник, дрожащей рукой выводя буквы. — Они питаются страхом. Они находят твой самый глубокий, самый спрятанный ужас и… проецируют его. Заставляют видеть, слышать, чувствовать. Теряешь рассудок еще до того, как они прикоснутся к тебе. А прикосновение… Прикосновение высасывает из тебя все. Эмоции, память, саму жизнь. Остается лишь пустая оболочка, холодная и безмолвная.» Элиас сглотнул. Воздух в склепе стал казаться ему еще гуще. Он читал дальше, о том, как отец Генрих пытался найти слабость тварей. Огонь их лишь раздражал, пули проходили насквозь, не оставляя ран, будто их тела были не плотной материей, а сгустком тьмы. «Они — порождение нашего времени, — сделал он последнюю запись, дату под которой было почти не разобрать. — Они родились не из природы, а из нас. Из нашей жестокости, нашего равнодушия, нашей жажды разрушения. Они — эхо наших войн, воплощение нашего страха перед самими собой. Они не победят нас. Они — это мы, доведенные до абсолюта. И потому их нельзя убить. Можно лишь не дать им пищи. Но кто из нас откажется от своего страха?» На этом записи обрывались. Элиас сидел, ошеломленный, вглядываясь в дрожащий круг света от своего фонаря. Снаружи окончательно стемнело. Ветер стих, и в наступившей тишине тот самый шепот стал слышен четче. Он доносился не снаружи, а из глубины склепа, из-за груды камней в дальнем углу. Элиас медленно поднялся, сердце бешено колотилось в груди. Он взял в руки монтировку, чувствуя, как его ладони становятся влажными. Подойдя к груде камней, он направил туда свет фонаря. Между камнями зияла узкая щель, ведущая в абсолютную тьму. И шепот лился оттуда. Теперь он различал слова. Это были не слова на каком-либо языке, а поток отрывков фраз, обрывков воспоминаний, смешанных с детским плачем и сумасшедшим смехом. Он слышал голос своей матери, давно умершей, зовущей его, слышал крики людей в день Падения, слышал собственный внутренний голос, нашептывающий ему о его ничтожестве, о бессмысленности его существования. Это был шепот Безликих. Они знали, что он здесь. Они говорили с ним. Элиас отшатнулся, споткнулся о камень и упал. Фонарь выскользнул из его руки и с треском погас, разбившись о каменный пол. Тьма поглотила его, густая, непроглядная, живая. И в этой тьме шепот стал громче. Он окружал его, проникал в самое сознание. И тогда он увидел его. В проеме щели, в полной темноте, возник силуэт. Высокий, тощий, с нечеловечески длинными руками. Оно выскользнуло из щели беззвучно, словно у него не было костей. Элиас замер, не в силах пошевелиться, парализованный леденящим душу ужасом. Он видел гладкую, безликую маску, обращенную к нему. Из впадины на месте лица струился тот самый многоголосый, безумный шепот. Тварь медленно двинулась к нему. Ее пальцы с длинными, тонкими когтями поскрипывали по каменному полу. Элиас попытался отползти, но его тело не слушалось. Он чувствовал, как его разум затягивает воронка паники. Перед глазами поплыли видения — он видел себя старым и больным, умирающим в одиночестве в этих руинах; видел, как твари разрывают на части его последние воспоминания о счастье; слышал, как его имя шепчут тысячи голосов, полных ненависти и насмешки. Безликий был уже рядом. Элиас зажмурился, ожидая леденящего прикосновения, которое отнимет у него все. Но его пронзила мысль, последняя искра ясности в бушующем море страха. Слова отца Генриха: «Они питаются страхом» Он не мог сражаться. Не мог убежать. Оставалось только одно — перестать бояться. Перестать подпитывать их. С нечеловеческим усилием воли Элиас заставил себя открыть глаза. Он смотрел на безликую впадину, из которой лился шепот, и пытался найти в себе то, что было сильнее страха. Отчаяние? Нет. Злость? Тоже нет. Он думал о дневнике. О том, что он, историк, возможно, последний, кто увидел свидетельство. Он думал о долге. О необходимости донести это значение. Хотя бы до себя. — Я не боюсь тебя, — прошептал он, и его голос был чужим и хриплым. — Ты всего лишь тень. Эхо. Ты не реально. Шепот на мгновение стих. Безликий замер, его гладкая голова слегка наклонилась, будто в недоумении. Элиас почувствовал слабый проблеск надежды. Он продолжал, говоря уже не твари, а самому себе: « — Ты — порождение тьмы в нас. Но я отказываюсь кормить тебя своей. Он сосредоточился на образе тихого утра в библиотеке, на запахе старых книг, на чувстве покоя, которое он испытывал, погружаясь в прошлое. Он вытеснял страх, заполняя сознание этими хрупкими, но светлыми воспоминаниями. Тварь сделала шаг назад. Ее контуры стали колебаться, словно размываясь в темноте. Шепот возобновился, но в нем теперь слышались ноты раздражения, почти ярости. Длинная рука с когтями потянулась к нему, но не коснулась, будто натыкаясь на невидимый барьер. Элиас не отводил взгляда. Он дышал глубоко и медленно, выдыхая свой страх вместе с воздухом склепа. И тогда Безликий отступил. Он растворился в тени, словя чернильная капля в воде. Шепот стих, оставив после себя оглушительную, благословенную тишину. Элиас лежал на холодном камне, весь дрожа, но не от ужаса, а от нервной дрожи. Он выжил. Он нашел оружие. Но он также понял ужасную истину, которую открыл отец Генрих. Эти твари были здесь навсегда. Они были частью этого мира, его темным отражением. И чтобы выжить, ему придется каждый день, каждую ночь сражаться не с монстрами во тьме, а с монстрами в собственной душе. Битва только начиналась.