Депрессия(Аквариум)

***

Стекло было холодным и влажным от его дыхания. Алексей прислонился к нему лбом, закрыв глаза, пытаясь найти хоть каплю прохлады в этом вечно душном помещении. За тонким барьером из силикатов и белой краски был мир. Тот самый, который он когда-то называл своей жизнью. Сейчас он видел лишь его урезанную версию: кусок серого неба, верхушки голых ноябрьских деревьев, крышу соседнего корпуса и бесконечную сетку окон, таких же, как его. Иногда в этих окнах мелькали другие тени, другие лица. Он не пытался встретиться с ними взглядом. Они были такими же пленниками этого гигантского, бесшумного аквариума. Его звали не Алексей. Его звали «пациент в седьмой палате». Его звали «эй, на укол» или «на обход». Его настоящее имя, его прошлое — разработчик в IT-компании, владелец квартиры в ипотеку, муж очаровательной женщины по имени Лика — всё это казалось сценарием из чужого, навязчивого и яркого сна. Сон постепенно тускнел, выцветал, как старая фотография, оставляя после себя лишь серую, вязкую реальность. Депрессия не напала внезапно. Сначала — мелкие диверсии: постоянная усталость, которую не снимали ни восемь, ни десять часов сна. Потом — саботаж: еда потеряла вкус, музыка — мелодичность, а объятия жены стали вызывать не тепло, а тягостное чувство долга. Мир медленно, но верно терял цвета и запахи, превращаясь в черно-белое немое кино с единственным, оглушительно громким звуком — внутренним голосом, который шептал: «Бессмысленно. Бесполезно. Сдавайся». И он сдался. В один совершенно обычный вторник его тело, которое он больше не ощущал своим, отказалось подчиняться. Оно не болело. Оно просто весило тысячу тонн и не желало отрываться от матраса. Лика говорила что-то, плакала, звонила врачам. Он видел её лицо, как сквозь толщу мутной воды, и не мог пошевелить ни рукой, ни языком, чтобы её утешить. Здесь, в отделении неврозов, которое сами пациенты с горьким юмором называли «санаторием», время текло по иным законам. Оно было густым, липким, как кисель. Расписание было его единственным каркасом, скелетом, на котором держалось существование: подъем, завтрак (пресная овсянка, чай безвкусный), обход вечно уставшего врача, прогулка в замкнутом дворике с высоким забором, обед, индивидуальная терапия, ужин, сон. И так по кругу. Лекарства, которые ему кололи и заставляли глотать, делали его ватным. Он не чувствовал ни острой боли, ни отчаяния. Лишь ровную, давящую тяжесть на груди и в голове, как будто его череп был заполнен мокрым песком. Его сосед по палате, старик Николай, как оказалось, бывший учитель истории, был его полной противоположностью. Невысокий, юркий, с седой щетиной и горящими, как угольки, глазами. Он был здесь старожилом, знал все порядки и все щели. —Опять в аквариуме плаваешь? — прохрипел он, закуривая у открытой настежь форточки. Курить в палатах было строго запрещено, но Николай обладал особым статусом. Он был психом со стажем, и санитары смотрели на его мелкие нарушения сквозь пальцы, предпочитая не связываться. Алексей молча мотнул головой,не отрываясь от окна. Разговаривать было энергозатратно. — Неправильная тактика, сынок, — Николай сделал затяжку, и едкий дымок потянулся к потолку. — Стекло лбом не прошибешь. Его надо либо разбить, либо найти дверь. А ты чего делаешь? Уперся и ждешь, когда само рассосется. Бесперспективно. Он подошел ближе и ткнул желтым от никотина пальцем в стекло. — Вон, гляди, голубь. Деревенский, дурак. Думает, асфальт — это поле, а крошки от моего вчерашнего батона — пшеница. Но он бьется, ищет, долбит свой асфальт. А ты? Ты как тот скат в океанариуме, который на дне лежит и пасть раскрывает, ждет, когда ему корм бросят. А потом срет в свою же воду и в ней же плавает. Меткое попадание. Алексей именно так себя и ощущал — плоским, ядовитым, прибитым ко дну собственного бессилия. Единственным лучом, не света, а скорее — жесткой, неумолимой реальности, была Мария Ивановна, его психотерапевт. Она не была доброй и утешающей. Она была спокойной, как поверхность глубокого озера, и столь же твердой. На сеансе он молча сидел в кресле напротив,глядя на пылинки, пляшущие в луче света от настольной лампы. — Алексей, — её голос был ровным, без примеси жалости. Она была единственным человеком здесь, кто называл его по имени. — Вы не пробовали злиться? Он медленно перевел на неё взгляд. —Злиться? —Да. На этот мир, который вас не устраивает. На работу, которая выжала из вас все соки. На вашу жену, которая, в сущности, привела вас сюда за руку, как ребенка. На меня. На эти таблетки, что превращают вас в овощ. На вашу же депрессию, в конце концов. —Это… болезнь, — произнес он с трудом. — На кого злиться? На вирус гриппа? —Грипп — это вирус. А депрессия — это ещё и ваша позиция. Ваш выбор. Он вздрогнул, словно от удара током. —Я не выбирал это. —Но вы выбираете сейчас, — её слова падали, как капли, точащие камень. — В эту самую минуту. Остаться в этом ватном коконе или попытаться, с кровью и болью, из него выползти. Да, будет больно. Да, будет страшно. Но это будет чувство. А не его отсутствие. В тот вечер, лежа в кровати и слушая прерывистый, похожий на бред храп Николая, он впервые за многие месяцы попробовал. Он начал с малого. Со злости на скрип своей кровати. Потом — на безвкусную овсянку, которую ему придется есть завтра. Потом — на своего начальника, Дмитрия, который вечно говорил о дедлайнах и командной работе, не замечая, что человек рядом с ним медленно угасает. На его друзей, которые сначала звонили, предлагали выпить, развеяться, а потом, столкнувшись с его безжизненностью, быстро исчезли. Потом он дошел до Лики. И тут споткнулся. С ней было сложнее. В её глазах он в последнее время видел не столько страх, сколько усталое, беспомощное разочарование. И эта мысль причиняла боль острее любой злости. Перелом, тихий и почти незаметный со стороны, случился через неделю, во время прогулки. Николай, с азартом что-то доказывая другому пациенту о стратегических ошибках под Краснодаром, размахивал руками, оступился на обледеневшей тропинке и тяжело рухнул на землю. Он кричал не от боли — он кричал от унижения, яростно и горько: Поднимите меня, черти возьми! Я не инвалид! Я сам! Санитары, привыкшие ко всему, не спешили. Алексей стоял в своем обычном оцепенении, наблюдая, как старик, словно опрокинутый жук, беспомощно дрыгает ногами. И вдруг что-то щелкнуло внутри. Не мысль, не осознание, а некий древний, животный инстинкт. Он сделал несколько шагов, наклонился, подсунул свои руки под костлявые плечи Николая и поднял его. Тот был на удивление легким, почти невесомым, как высохшая ветка. — Спасибо, сынок, — прохрипел старик, цепко хватаясь за его плечо, чтобы устоять на ногах. И в этот момент в его воспаленных, всегда безумных глазах не было ни фанатизма, ни учительского задора. Была простая, человеческая, жалкая и бесконечная благодарность. Вернувшись в палату, Алексей снова подошел к окну. Его старый знакомый, глупый деревенский голубь, все сидел на карнизе. Но теперь Алексей разглядел, что он не просто сидит. Он яростно и настойчиво долбил клювом какие-то невидимые с его высоты крошки, вгрызаясь в враждебный асфальт с упрямством, достойным лучшего применения. Алексей медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся холодной поверхности стекла. Это было не бегство, не попытка спрятаться. Это было действие. Исследование. Ощупывание преграды, которая отделяла его от жизни. Снаружи пошел густой, мокрый снег. Крупные хлопья прилипали к стеклу и медленно таяли, оставляя за собой извилистые, мокрые следы, похожие на слезы. Впервые за долгие месяцы он подумал не о том, как бы исчезнуть, раствориться в этой ватной пустоте. Он подумал, что, возможно, стоит постучать по этому стеклу. Не яростно, не с целью разбить его вдребезги — он был еще слишком слаб для этого. А просто постучать. Легко, настойчиво. Чтобы кто-то там, снаружи, возможно, услышал этот тихий, едва различимый звук. И понял, что скат на дне аквариума — еще не совсем труп. Он просто забыл, как плавать. Но, возможно, еще может вспомнить.