Часть 6

В не ровном поле, покрытом молчаливыми, чёрными камнями и сухой, вялой травой, готовились поставить новый, совершенно новый крест, с именем и фамилией, которые никогда не должны были быть там написаны. Не так скоро. Это была скромная церемония. Лишь могильщик с подтекшим вниз лицом и лысый мужчина, в чёрном костюме, который одевал его его всего один раз, в самый ответственный день, который изменил его жизнь. Как же иронично, что теперь, он носит этот костюм в день, который снова поменял его жизнь на до и после. Похороны удалось организовать довольно быстро. На удивление. Быстро зафиксировали смерть, быстро упаковали, увезли и так же быстро выдали все документы, не забыв подтвердить смерть от удушение верёвки. Будто бы подчеркивая, что именно от верёвки. От повешивания. А точнее от своих же собственных рук, которые смогли достать верёвку и которые смогли легко и просто дотянуться до люстры, грустно свисающей в гостинной. А она радостной и не будет больше никогда. Теперь она будет лишь печальным напоминанием того, как некто тяжёлый и высокий повис на ней. И напоминание это не исчезнет, как и вмятина на люстре, как и её сторона, наклоненая вниз, вдавленная и уродливая. Могильщика нашли быстро. Естественно, быстро. Его найти легко. Он и его сора Ники и не уходят никуда. Даже когда умрут, работу не покинут. Деепересивно. Грустно. Никто бы не хотел быть на работе всю вечность. Но приходиться, иначе ничего иного и нету. На ровне с могильщиком, быстро нашли и похоронное бюро. Как никак, а могильщиу удивительно - очевидным образом работал в похороное бюро. И там уже нашли всех остальных. И того кто делал гроб, и тех кто привёл "баллерину" в порядок. Про них особенно противно. Лысому не хотелось платить им. Хотелось лишь положить её в гроб и наконец-то дать её мертвому телу покой. Но рука, предательская рука не поднималась тронуть свою любимую, не то чтобы переодеть её в что-то более чистое, не запачканное слюной вырвавшейся из горла или грязью квартиры, или как-то расчесать. Пришлось платить, подбирать вещи, ссориться с людьми, чтобы как-то её уложить и приэтом убедиться, что её оболочку не испортят, не накрасят как шлюху на трассе или как какую-то леди, коей она не была никогда. Подготовить её нормально, положить в гроб как человека в конце концов. За гроб содрали много, в частности из-за вытянувшейся шеи его супруги. Она была необразиса высокой, из-за чего её голова не смогла бы поместиться в стандартные гробы. Поэтому её гроб был персональным. Личным. Что уже должно звучать абсурдно. Как будто она вообще может делить этот гроб с кем то. Как будто она там будет не одна. Глупо и хреново. Почему именно такое понятие? Почему они не могут говорить иначе? Комедия абсурда и кривизны... С церковью же никто не договаривался, не общался и не разговаривал. Лысому не нужна была святая сила, которая и так не могла помочь. А что бы сделал священник? Помохал веником? Почитал бы молитвы? Сказал бы что в неё веселились бесы? Да. Он бы ничего не сделал толкового. Только нести пургу и выпивать, нажираться, на чужом горе способны священники. Пить как в не себя в честь поминок, в честь того что кого то не стало, что вырвали драгоценный кусок полотна и оставили дыру, которую нельзя зашить. Будто это какой-то праздник. Будто это какое то историческое событие. Будто бы обязательно. Обязательно надо напиться и с раскрасневшимся от водки лицом смеяться своими жирнющими, пропитанными салом губами. Будто бы все прекрасно. И нету никакой трагедии. Лишь счастье на краснючей шкуре, улыбка на уродливой морде и уродливые пальци, касающиеся священых писаний. Нахер нам священника. Вот и все. И вот, лысый в красивом костюме, сшитом из лоскутов воспоминаний. Смотрел как опускают гроб с его супругой, как постепенно и медленно опускают гроб и как деревянный шкаф смерти опускается под землю. И исчезает, но не насовсем. Он появляется, появляется вновь когда нужно подойти к яме и увидеть деревянную крышку в последний раз, зачерпнув в пухлую ладонь, холодной земли, которую тут же выкинут вниз. Могильщик взял лопату, а Вдовец отошёл. Куску грязи и земли посыпались на дроб, с грохотом подобным падения книги, удаоялись об дерево. Лишь этот звук в сопровождении лопаты и кряхтения могильщика, сопровождал процесс. Теперь мертвы оба супруга, но под землёй лежит лишь она одна. Когда все закончилось, когда яма превратилась в могилу, а могильщик ушёл, Лысый ещё стоял долгое время рассматривая свежую землю, крест и травинки что были раскиданы по всей земле. Он ещё смотрел на это место, будто бы окончательно понимая, что его жена, его любовь умерла и теперь он её не увидет никогда. Теперь он один. Лишь он и.... Он. Лишь он и он сам. Все. Поминки были ещё грустнее и печальнее. У балерины уже давно умерли родители, а друзей не было из-за её характера, так что за столом, длинным как пожарная лестница, было лишь два стула и на первом, в одном конце сидел лысый, понуривгий голову над едой. На лрогом же конце, был стул оьвяганый чёрной лентой, где подрозумевалось нахождение его супруги. Так и было. Он сидел, помешивая похлеьку своей супруги, которая уже изкисла и воняла как нечто, что подают свиньями, но это было единственное, что ы последний момент готовила она. И поэтому он макал блин в это нечто и жевал, давясь от рвоты, которую он тут же подавил. Он сьев, точнее выпив, похлебку он поднял свою лысую голову смотря на черную ленту. Как иронично. Он как будто забыл всю жизнь, с теперь помнил все. Он отломил кусок хлеба, смакуя его на зубах, готовясь говорить с лентой, как со своей женой, вспоминать её. - Я был совсем молод... - он сказал это сглотнув слюну и закрыв свои потекшие глаза -... я был молод, одинок и отдалённо от всех. Я рано полысел, рано растолстела и не был привлекателен для других - Он открыл свои испорченые миром глаза, смотря на ленту - А ты была прекрасна. Высокая, черноволосая и постоянно весёлая. Даже скорее вульгарная. Тебе не нужен был алкоголь, чтобы всегда веселиться или шутить. А твоя улыбку, была чем то, что было невозможно принять сразу, но возможно было поверить в её искренность. Ты ведь была так проста и сложна одновременно. Я ведь так любил тебя... Он замолчал, в воздухе повисла тишина, которую можно было разрезать охотничьи ножом. Лысый закрыл глаза, вспоминая образ его жены. Её темные глаза, её нелепую балетную юбку и то как она танцевала, высокая, не особо красивая, но гибкая, безумно гибкая. Настолько, что её кости будто бы были сделаны из пластилина, а её тело можно было сложить 3 раза. Лысый отпил кисель. - А помнишь нашу первую встречу? Я помню. Их было две. Он почесал свою лысину вспоминая -Первый раз я видел тебя на сцене театра... Это вроде была пьеса "Жизель" или что то похожее. Ты выделялась.. Когда на фоне группы балерина смешивались, твоя голова всегда торчала выше всех. Видимо это был плохой спектакль. Я тогда ещё курил после него, а ты вышла из театра вместе с другими балетками. И твоя голова все ещё торчала. Он неловко улыбнулся, вспоминая её рост среди маленьких балерин. Тогда, для него это был лишь момент шутки. -А второй раз был когда я был молодым студентом делал свою курсовую. Но я ведь был ленив, я ничего не успевал. Тогда мне дали задание, взять интервью у сценический личности. Видимо хотели завалить меня, чтобы не мучиться со мной. Но тогда ... Тогда... Мой друг... Твой брат, помог мне - Вдовец протер голову вспоминая все - Я знаю что ты не любишь его вспоминать... Но он ведь так нам помог. Он веть свёл насТы... Он слегка улыбнулся - Ты тогда избивала пуанты. Точнее пыталась сделать их под себя, но это всеравно было похоже на избиение Он усмехнулся - Ты ещё ругала и орала на всех подряд. На своего наставника что он даёт тебе маленькие пуанты, на какую-то "Лизу" что тебя постоянно подставляет, на своего брата за то что он мешает тебе, на меня за то что я... Видимо просто пришёл. Но все же ты дала мне интервью. Его лицо вновь помрачнело - С тобой было приятно разговаривать... Когда ты этого хотела... Клянусь богом, если он есть - ты самый трудный, странный, но приэтом интересный человек в моей жизни. Тебя было трудно понять, но приэтом так легко распознать и привыкнуть. Ты... Ты будто зачаровала меня. Именно тогда я и понял - я хочу общаться с тобой дальше. Он вздохнул, поднимая голову вверх, будто не хотел, чтобы нечто солёное, вытекло из его глаз - Потом мы говорили... Общались по телефону. Я ходил к тебе на выступления... Ты... Ты всегда улыбалась... Улыбалась своей прелестно улыбкой смотря на всех. Прелестная, грациозная. Мои глаза увидели в тебе самую лучшее, что есть в человеке. Мои уши услышали твой голос как нечто самое нежное... Я хотел... Я обещал сберечь тебя, пусть ты и не нуждалась в этом... Он прижал ладони к своему лицу, прикрывая глаза - Почему ты это сделала? Ты... Ты ведь не говорила что несчастна... Ты была так весела.. Я ведь даже не понял что тебе может быть плохо. И он зарыдала, как маленький мальчик, всхлипывая в полной тишине скрипучено и холодного помещения. Непривычно холодного. - Я ведь должен был быть с тобой... Я должен был помочь тебе... Проводить с тобой время... Но черт возьми! Уже ничего не исправить. Уже ВСЕ сделано... Боже.. Почему... Почему ты ушла... Я ведь нуждался в тебе... Поминки кончились, а холодный воздух вновь наполниося жаром. Зелёные листья будто бы умерали под лучами солнца сжимая ь в нечто коричневато-желтое. Осень обещала наступить раньше, чем ей следовало. Лысый стоял у входа в подъезд, держась за железную, круглую ручку. Он все размышляю и думал о своих словах. О том как они ужасно прозвучали. О том, что же он мог сказать ей. И скорее всего скажет. Пока её душа ещё есть на этой грешно земле. Он пробыл в своей квартире целую неделю, лишь подьедая остатки еды и думая надо всем. Думая над тем, будет ли он перестраиваться. В квартире все ещё есть её вещи, на кровати её подушка, а в шкафу её одежда. Наверное это надо куда то убрать. Она умерла как никак. она умерла... ОНА умерла Просто взяла и повесилась, ничего не сказав. Дале не написав записки. Все... И не сказала ничего. Прям таки ничего? Ложь. Все она говорила и все ей было плохо. Уши, глаза, подмышки. Частично и температура. Ей было плохо. А он не настаивал на докторе. Но не в этом дело. Она ведь просила его вернуться раньше. Вернуться домой. А ведь если бы он пришёл раньше, если бы не был вежлив с этим человеком, он бы мог избежать этого. Она бы была жива. Лысый закрыл лицо руками. Ему не хотелось даже видеть белый свет, хотелось только ослепнуть, что бы ничего больше не впелило глазам. Не эта пустая квартира, не эта уродливая люстра в гостинной, не этот чёртов свет который будто бы хочет испепеоит всё дотла. Порой было совсем невыносимо. Звонки, сообщения... Ещё и напоминали о том что он пропустил дата отдыха... Отдых... Да не нужен ему этот сранный отдых. Он этого не хочет. Просто дайте ему покой, желательно где то в холодном, прохладном месте, как на её последнем празднике вместе с ним. Но он пытался. Что-то внутри не давало ему умереть. Будто сама смерть не пускала его к себе, а лишь отталкивала для более подходящего момента. Когда он долго не ел, он все ещё ел еду, оставаясь таким же пухлым, полным каким он и был. А когда ему совсем было плохо и он не мог ничего ни есть, ни пить, то он шёл к шкафу. К тому самому шкафу где когда то лежала верёвка, в этом шкафу он аккуратно снимал свою кофту, которую она носила в последние дни и сжимал её, прижимая к груди и вспоминая её. В конце концов он вновь носил эту кофту, а прижимал к своей душе уже другие вещи, не в силах их выкинуть. Прошло уже две недели. С момента когда он вернулся в свою обитель. Не смотря на свою отстраненность от мира, он не был каким-то затворником, алкошом или наркоманом. Он просто горевал. Он даже был чистоплотен и выходил в люди. Как никак, а люди и социум все ещё существовали, как бы ему не хотелось о них забыть. Он покупал себе еду, выносил мусор, убирался в квартире. Даже кормил кота, который делил вместе с ним горе от утраты хозяйки. Глупый рыжий кот сидел под дверью и ждал когда его "мама" вернётся домой и затискает до новых царапин на руках. Но тем не менее, его затворничество усугубило его жизнь. Уже на десятый день ему пришло извещение о том, что его все нет на работе. На что он никак не ответил. И в результате, ему пришло письменное уведомление, о том что его увольняют. Но ему было плевать. Не зачем беспокоиться об работе. Он найдёт новую, хуже и грязнее но найдёт. Зачем ему тревожиться обо всем этом, когда его тревожит он сам. Его голова, его тело будто бы дышало даром. Его мысли путались воедино. Ему было плохо от комка невыскащанных слов. Чувств которые застряли где-то между горлом, мозгом, сердцем и руками и которые заставляли его трястись как невротик. Грудь будто бы окаменела, а сердце билось чаще. Он хотел что-то высказать. Но все ещё не мог. Её не было рядом. Она бы не услышала. Никто бы не услышал. Все что могли его друзья это лишь дать никчёмный слова, которые как нож по сердце разрежут голову его горя и оно станет больше, многоголовее, как гидра. Нет. Они не могут помочь. Ему нужно что-то иное. В последние дни он все не мог сидеть на месте. Уже прошёл тридцать пятый день с её смерти. Ещё немного и будет сорок первый и её уже не будет... Её душа уже уйдёт от него. Он был религиоден. Нет. Но это отчаяние, эта бесконечная грусть грызли его и заставляли верить во все что только можно. И когда надежды уже не было и слова не ложились на язык - как гром среди ясного неба он вспомнил сообщения. Про отпуск. Отдых. Ох светлый отдых... Отдохнуть на пляже и быть единным с природой. Там где он и должен был быть. Там где ему стоило быть. Не думая ни секунды, он набрал номер и написал. Солнце светило, освещая листья одиноких тополой, возвышающихся возле трассы. Машина ехала мимо них, так, будто бы эти тополя были мощным, богатырский забором. Гладко стриженный мужчина разъезжах на стареньких жигулях выкуривая свой окурок, который тот выбросил в открытое окно, не обращая внимание на жар, что в летал в его разгоряченные голые, бритые щеки. В это время на заднем сиденье, под нервной дорогой, подпрыгивал пухлый, лысый мужчина, который будто был в омуте. - Ну вот мы с ним и провели вечер. Хехехе... - Мужчина засмеялся звкуривая новую сигарету и поварочиваясь к лысому - Ну так чё... - Сказав это их его рта вырвался желтовато-синий дым - КХе КХе... Ты че такой кислый? И почему дату поменял? Мужик, я же не резиновый... Ты сначала не отвечаешь мне на сообщения, потом пишешь ни свет не заря. Я уж думал ты сдох. Лысый вздохнул отворачиваясь от дымка, но всеравно, невольно его вдыхая - У меня жена умерла. Мужчина вытащил сигарету, снова выпустил пар и поварачивая лицо на дорогу. Вместе с его улыбкой, ушла и радость - Соболезную... Он продолжил смотреть на дорогу а лысый вздохнул закрывая свои печальные, синие глаза - Сегодня сороковой день... Это последний день, когда её душа смотрит за мной... Мужчина лишь вздохнул, выбрасывая сигарету в окно - Нехватает пива... - Это точно. Уже на пляже вдовец выгружался из машины, помогая своему сопровождающему. Он помогал достать их машины два ящика пива. Конечно бы один мужчина, да даже два, не смогли бы выпить все это пиво, но у сопровождающему была своя компания, так что ничего страшного. У самого же лысого была лишь сумка с книгой и кошелек, который он фиг зачем взял. Но зачем то да взял. Сам лысый уже распологался у берега, сидя на горячем песке вместе с ящиком пива, в то время как сопровождающий, уже ушёл. Ушёл куда-то далеко, в другой конец, к своим друзьям. Конечно он предлагал лысому присоединиться к ним, но он отказался. Его душа чувствовала, что ему нужно быть одному. Смотря на гладкую поверхность реки, в которой отражалось солнце он медленно расслаблялся, слушая звуки ветра, шелестящего колоски камышей, звуки лающих собак на другом побережье, дальние звуки бухающих мужиков и совсем дальнии звуки чего то квакающего и стрекочащего. Он расслаблялся, медленно открывая банку пива. Маоенькая речка, возле неё растёт лес, а неподалёку раскинулась деревенька из которой, в эту самую речку придут люди и будут купаться в ней. В основном детишки и подростки, но может быть и взрослые лбы тоже причешут и будут плескаться, купаться и загорать. Хотя сейчас загорать можно и без этого. Лысый отпил пива перемещая свой взор на лес. Он вспомнил картину в их с женой спальне. Пряжик у реки и лесок, прямо как тут. Только там лес зелёный и с берёзками, а тут их и в помине не найдёшь. Но все же, картина Чудесна. Вспоминается сразу их с женой свадьба, как они готовились и как его ненаглядная чуть не довела до слез организатора своими шуточками. И её брат, подаривший эту картину, который делал самый длинный тост за свою старшенькую. Вдовец закрыл глаза. Он прекрасно его помнил. Да. Он был таким же как его жена. Тощим, высоким как ни есть кто, черноволосым. Но он все же отличался. Был выше, кожа была бледнее. Он был интересным, громким, носил бледный свитер и чёрные, порой до ужаса узкие штаны. Он был хорошим. Прекрасным. Он был отличным другом, что помогал ему. Давал списать конспекты, носил пиво, даже мог взять на себя его вину. Даже познакомил его со своей собственной сестрой, дабы помочь с заданием, но в итоге помог с жизнью. И ведь такой замечательный человек. Не громкий, и не тихий. Омута в нем не было и не было в нем горести. Но ведь что-то нашло на него убить гостей его дома и уйти. Исчезнуть. Даже тело его не нашли. Лишь трупы истерзанных людей, что остановились у него на недельку, после свадьбы Балерины и Лысого. Хотели вернуться домой, увиделся с семьёй. Но были убиты. А их убийцу не нашли. Он исчез и никогда не появлялся. После этого балерина долго приходила в себя, как и сам лысый. Но его жене было тяжелее. Мать померла, отец ещё раньше помер. Единственный родственник убийца, и даже не имеет мотива. Жестоко, грубо, бессердечно - и даже это не все. Как он мог не думать об этих людях? Как он мог не думать о ней и о её чувствах? Ей было трудно и она забыла о нем. Пытаясь жить новой жизнью. Но как бы она его не презирала, ненавидела и не хотела бы забыть - эта картина, всегда была в их спальне. Всегда чистая, красивая, нетронутая возможно где то внутри себя, она не хотела верить в то, что его дорогой брат, которого она так любила, которого она держала ещё карапузом на руках и которого таскала за волосы, когда тот был невыносим - мог оказаться монстром. В прочем, завтра, они уже смогут помириться и он все ей расскажет и он все ей объяснит, сгорбившись над её могилой и доставая её из ямы. Какие странные мысли, от одной лишь банки пива... Но его мысли были прерванны засвистыванием. Вдовец повернулся и увидел своего спутника подходящего к нему, разгоряченного, красноносого и краснощекого. Он улыбался смотря на него - Ну че, поехали? - Куда? - Лысый дале не округлил глаза - Домой. Я на окраине живу. Довезу тебя Лысый отвернулся смотря на холодную гладь реки - Я ещё не поговорил с ней. Слова ещё не поступили к горлу. Я до домой дойду сам Мужчина почесал затылок - Ты уверен в этом? Ты пьяный, с одним рюкзаком, его дойдёшь - Я справлюсь. Мне ходить полезно Мужчина вновь подал плечами - Ладно. Бог с тобой. Можно я хотя бы ящик заберу? - Бери - лысый взял из ящика две банки - мне этого хватит - Пфффф. Как знаешь.. С этими словами он потащил язык по песку и медленно удалился. Вдовец же встал с печка и улеш подальше. Ближе к городу, но все ещё у реки. У леса. Пройдя несколько долгих метров, он наконец-то сел вновь сел на песок, но на этот раз подсел ближе к воде, смотря на неё, в свое голубое отражение, которое сливалось с камнями и белыми бликами, от чего порой, более темные контуры его лица распоывались в нечто бессформенное. Он лишь поднял голову к солнцу, начиная пить вторую банку. Солнце светило в глаза, обжигало, пекло, но будто бы ещё и дразнил. Насмезалось. Унижало. Лысый проглотил это. Не важно солнце. Важно инное. - Я ведь так много не успел тебе сказать - Он закрыл глаза, блалкнного вспоминая все - То как я люблю тебя, то, как мне жаль тебя за твою тоску, что точно живёт внутри тебя. То, как мне хотелось сделать тебя счастливой возле меня. Но я не смог. Он медленно встал на ноги, смотря на солнце - Прости меня! Прости меня! Прости что не мог быть лучше, прости что не понял. Прости что я вёл себя как тряпка, которую лишь полы и суждено мыть. Что я не взял тебя за шкирку и не поводок в больницу. Тебе бы стало лучше! Бы бы наверняка была жива! Он одним лотком допил вторую банку пива - Я хотел, чтобы тебе было достаточно! Хотел чтобы мы были счастливы! Но почему? Почему ты мне ничего не сказала? Почему.... Почему я так ослеп... Он всхлипнул, падая на песок, песчирки которого путались в его бородке - Почему.... У меня столько вопросов к тебе! Столько чувств, эмоций. Но тебя нет! Но никто. Слышишь! Ты слышишь! Никто меня не поддержит. Никто не сделает все как ты! Никто! И тебя ведь нет - Он закрыл лицо руками - Такрй идиот! Я мог... Я мог говорит с тобой все эти сорок дней! Но я выбрал последний день. Когда бог знает, слышишь ли ты меня сейчас! Наверное. Наверное ты слышишь, но не тут. Может вообще, где-то далеко, далеко. Но не тут. Слабый вздох вышел из его груди - Я знаю. Ты не попадёшь в ад, но и в рай тебя не пустят никогда. Я вообще даже не уверен, что такие места для нас есть. Но я лишь хочу надеяться, что после смерти я всеравно найду тебя, твоего брата, маму, папу... Всех! И мы просто успокоимся... Я именно это обрёл и потерял - покой.... Он ещё долго кричал в воздух невнятные слова, которые можно бы было переписать в целую книгу. Он кривпл про свои страдания, про страдания своей жены, про жизнь, про воспоминания, про то как он всё переосмыслил и теперь будет жить занова. Это был разговор, с человеком которого не было 40 дней и который уйдёт навсегда. Которому нужно, необходимо напомнить прошлое, которому нужно пересказать настоящее. Которая лишь слушает и может быть, молчаливо кивает. В это время люди, проходившие мимо и холившие рядом, смотрели как лысый алкаш, в окружение банок пива орёт на солнце и че-то мямлит себе под нос. И в конце концов падает от солнечного удара, носом, прямо на песок. - Тебя слышат. Голос из темноты его глаз что-то ему прошептал - "А???" - Тебя слышат - голос монотонно повторил. У этого голоса не было определённой точки, он был везде: внутри, снаружи, под кожей и приэтом так далеко - Я слыхаю тебя. Вдовец не мог открыть глаза, подвинуть своё тело или повернуться. Мог лишь слышать этот голос и говорить, чувствовать нечто под своей кожей. "Это смерть? Я умираю? Все... Все должно быть именно так?" - он лишь подумал, но его всеравно услышали - Да. Это смерть. Но это не твоё время умирать. Вдовец почувствовал дрожь где-то в глубине самого себя. В нем должен был разбиться ужас, страх, но разбилась лишь надежда... Как странно, он выпил всего 3 банки пива, а к нему всеравно пришла белочка... А горло пересохло.. - "Что же это тогда?.. Чьё же это время..." - Он не мог сказать, он лишь думал - Всех. Кому нужно лечь для сна. Голос вновь затих и продолжил - О смертный человек. Я не желаю тебя зла. Я давно за тобой слежу, всматриваюсь в твою жизнь. Ты тот, кто назначен самой судьбой, для этого дела... Лысый зажмурил глаза, но не успел ничего сказать - Человек, ты Пророком назначен быть. Нести в этот мир волю извне. Дабы меня смогли найти эти люди. - "Но зачем...?" - Чтобы свершить судьбу. - "Это не ответ... " - Исчезновение твоей жены и попойка на пляже, то же не ответ Лысый почувствовал, будто кожа сдирается с него. Его пронзила неприятная волна мурашек. Но его тут же успокоил голос существа, предсиавившегося смертью - Покой. Покой и ясность мыслей, это то что я тебе подарю - голос убаюкивал, успокаивал - и жена твоя, встретит тебя ещё. Ты только помоги мне Пророк не мог качнуть головой, он лишь тихо хмыкнула, выслушиваю мысли смерти и её план. После долгих, бесконечных часов потока информации, про гостей, людей, будущее, про собак, бледного и будущее - он еле еле открыл глаза. Все ещё на пляже, все ещё голубоватые и одинокий. Но людей нет. В жто время они бы ещё сидели на пляже, грея ь на солнце. Но им было жарко и они уехали. Но уже это и не важно. Он встал на свои ноги. Голова не болела. Теперь, вместо боли, скорби и тоски, был лишь чёткий план. Некий голос что повторялся вновь и вновь. Было лишь условие: "Помоги мне. А я дам тебе покой" И он, со стаичной, спокойной душой шёл по горячем песку, направляясь в город. Попутно прокручивая свою жизнь, данные ему ответы и то, что он знал теперь все. И не было у него тоски по давно исчезновшему убийцей. И не было в нем грусти по его жене. Есть лишь план. И есть покой, что есть сейчас и будет потом. Он шёл по песку, вслушиваясь в звуки воды. Шёл по дороге, смотря как люди, зажигает огни своих домов, готовясь к зелёной ночи. Шёл через кусты и леса, вслушиваясь в звуки природы и щвки дороги, звуки последних машин, что её успели доехать до дома. А пока он подходил до дома, он проходил мимо крестных домов, где его встречала бледная, высокая оболочка, что лишь улыбалась ему, но не хотела убивать. Наконец, он стоял у подъезда, открывая его и входя внутрь, в тишину бетонной коробки. Везде было тихо. Никто ничего не говорил. Казалось, что даже мухи сдохли и померли, даты не жужжать. Или их кто-то убил, а может даже съел. Подходя к своему дому он обнаружил, что его новообретенный покой быстро исчезнул, стоило ему только увидеть что дверь в его дом открыта. Он слегка опешил отходя от дома. Этого в плане не было. Было все. Кот, бледный убийца, отшельник и гости... Но этого не было. Не ужто его обманули? Неужто этот сладкий, нежный голос что обещал покой - это его воображение. Ничего этого нереально? Но как же... Нет! Все правильно.... Просто он забыл закрыть дверь. Нужно лишь войти в квартиру, которая была безумно тихой. И он открыл дверь И стоило пророку только открыть квартиру, распахнуть пошире дверь, как перед его глазами пристала знакомая фигура, насильно державшая кота на своих исхудалых руках, покрыиый грязью и землёй. Она улыбалась своей фирменное улыбкой с тонкой линией розового неба. Даже когда она заговорила, улыбка не слезла с её лица. - Как дела милый?