Промежуточная глава. Детство. Лето.

Солнце тогда было какое-то особенно яркое. Такое, от которого даже асфальт казался живым — шевелился, дрожал, будто тоже хотел сбежать с уроков. Я помню, как звенели цикады, как липкий воздух будто прилипал к коже, а у нас с Акирой и Махиро было одно правило — не возвращаться домой до заката. — Ко, ты опять идёшь без кепки, — ворчала Акира, держа в руках мороженое, которое уже начинало течь по пальцам. — Потом будешь жаловаться, что голова болит. — Не болит же, — отвечал я, вытягивая руки к солнцу. — Просто жарко. Махиро шёл впереди, вечно куда-то спешил. В руках у него был сачок, в рюкзаке банка с уже пойманными жуками, и он с таким азартом махал сачком, будто ловил не насекомых, а удачу. — Эй, быстрее! Там за школой водоём, я видел лягушку! — крикнул он. Мы пошли за ним. Тропинка была узкой, между бетонным забором и густыми кустами. Листья царапали руки, но это только добавляло ощущение приключения. Всё тогда казалось важным. Даже если просто нашли красивый камень — это уже открытие. Я помню, как Акира шла рядом, поднимая юбку, чтобы не испачкать её в грязи, и тихо бормотала: — Вот бы просто можно было всё время так гулять. Без уроков, без крика родителей. — И без солнца, — добавил я наугад, не зная почему. Просто хотелось сказать что-то “своё”. Она засмеялась. — Без солнца? Тогда будет скучно, дурачок. Мы нашли тот самый водоём — мелкий, с мутной водой, где плавали стрекозы и отражалось небо. Махиро, конечно, сразу полез туда, по щиколотку в грязи. Я стоял на краю, глядя, как круги расходятся по воде. — Ко, иди сюда! — позвал он. — Тут кучу головастиков видно! Я шагнул ближе. Солнце жгло плечи, и от воды пахло чем-то странным — смесью пруда и лета. Мы возились там, наверное, полдня, пока не услышали крик издалека: — Акира! Домой! Акира вздохнула, выпрямилась. — Это мама. Нам пора. Мы разошлись у перекрёстка. Я помню, как ветер чуть качнул ветки над дорогой, как солнце резануло по глазам. Акира обернулась, махнула рукой. — Завтра — на том же месте, ладно? Я кивнул. — Ладно. И пошёл домой, чувствуя, как рубашка прилипает к спине, а сердце почему-то бьётся быстрее, чем должно. Наверное, потому что я тогда не знал — что всё это кончится. Что лето закончится, и мы вырастем, и день сменит ночь. Но в тот момент я просто шёл — и думал, что это самое обычное, самое длинное лето в жизни. На следующий день всё было почти так же. То же солнце, тот же запах горячего асфальта, та же трещотка цикад, от которой хотелось и смеяться, и злиться одновременно. Мы снова встретились у старого магазина возле школы. Махиро уже держал в руках бутылку газировки, пузырьки внутри бешено бились о стекло. — Сегодня пойдём дальше, за переезд, — сказал он, глотнув. — Там, говорят, заброшенный дом есть. Акира нахмурилась. — Опять страшилки? — Это не страшилка, — фыркнул он. — Там кошка живёт. Чёрная, как ночь. Я усмехнулся. Почему-то мне сразу стало интересно. Мы шли по пыльной дороге, обходя камни, слушая, как вдали стучат колёса по рельсам. Воздух дрожал, как будто мир плавился от жары. Акира шла рядом, прикрываясь учебником от солнца, а я тащил рюкзак, набитый “важными” вещами — фонариком, лупой и шоколадкой. Когда дошли до дома, оказалось, что он действительно стоит один, в тени деревьев, а забор почти развалился. — Ну вот, — прошептал Махиро. — Говорил же! Мы зашли внутрь. Воздух там был холоднее, пахло пылью и старым деревом. Солнечные лучи пробивались сквозь щели, делая в воздухе золотые полосы. Акира осторожно ступала, будто боялась потревожить тишину. — Тут жутко. — Не бойся, я с тобой, — сказал я, и сам удивился своей смелости. Махиро засмеялся. — Герой! Мы прошли до задней комнаты — и действительно, там лежала кошка. Чёрная, блестящая, с огромными жёлтыми глазами. Она посмотрела прямо на нас и мяукнула. — Видишь! — радостно воскликнул Махиро. — Она настоящая! Кошка встала и подошла к нам. Почему-то остановилась именно возле меня, уткнулась лбом в ногу и тихо замурлыкала. Акира наклонилась. — Кажется, ты ей понравился. Я погладил её, чувствуя, как шерсть тёплая, мягкая. Что-то странное мелькнуло в голове — будто дэжавю. Как будто я уже знал эту кошку. Знал, как она смотрит, как двигается. И почему-то от этого стало немного не по себе. — Ладно, пошли, — сказал я. — Здесь душно. Мы вышли, и солнце ослепило глаза. Акира шла впереди, Махиро швырял камни в кусты. А я всё оборачивался — кошка стояла в окне и смотрела нам вслед. Мне тогда показалось, что её глаза будто светятся. Но я списал всё на солнце. На лето. На воображение. Только потом я понял, что в том взгляде было что-то большее. Солнце медленно клонилось к закату, и всё вокруг стало окрашиваться в мягкие оранжевые тона. Мы сидели на ступеньках у школы, пили остатки газировки и лениво спорили о глупостях. — Ко, ты реально поверил, что кошка может быть призраком? — спросил Махиро, скалясь. — Ага, — подхватила Акира. — Ты же сам первым убежал, когда она пошевелилась. — Я не убежал! — возмутился он. — Я просто… проверил периметр. Мы рассмеялись. От смеха даже цикады стихли на секунду. Всё казалось каким-то простым. Тогда мне казалось, что лето будет вечным, что солнце всегда будет вот так медленно садиться, оставляя за собой след тепла. Акира уткнулась подбородком в колени и сказала: — Жалко, что завтра уже школа. Я пожал плечами. — Зато потом опять каникулы. — Говоришь так, будто не замечаешь, как всё быстро проходит, — вздохнула она. Я посмотрел на неё — в оранжевом свете её волосы казались почти золотыми. — Ну, пока мы вместе, ничего не пройдёт, — ляпнул я, не особо думая. Она улыбнулась — коротко, как будто не хотела, чтобы мы это заметили. Махиро, конечно, не выдержал: — Эй, вы чё тут, романтика началась? Акира запустила в него крышкой от бутылки. — Иди ты. — Попала, — торжественно сказал он, хватаясь за лоб, хотя крышка даже не долетела. Я хохотнул. И всё, вроде бы, было как всегда. Но где-то внутри было странное чувство — будто это всё уже становится воспоминанием. Ещё не прошло, но уже почти. Когда солнце совсем скрылось, мы разошлись. Махиро убежал первым — его всегда дома ждали. А я и Акира шли вместе, молча, по узкой дороге между домами. — Слушай, — вдруг сказала она, — ты ведь правда не боишься темноты? — Неа, — ответил я. — Даже наоборот, ночью спокойнее. Она кивнула, глядя куда-то в сторону. — Вот бы и я так. — А чего бояться? Темнота же просто… темнота. Она не ответила. Только тихо улыбнулась. Я тогда не понял, почему в её улыбке было что-то грустное. Только потом догадался: в ту ночь, когда мы видели ту кошку, началось всё, что потом перевернёт мою жизнь. Но тогда… тогда я просто шёл рядом с другом детства под жужжание цикад, и казалось, что ночь никогда не придёт.