Часть 1. Фон победы

      Марсель Валме имел все основания быть довольным собой и рассчитывать на законный отпуск. Последнее задание он выполнил блестяще, лучше, чем на отлично. Но увы, человек предполагает, а начальство располагает. Как сказано в одной нравоучительной книжонке, «стоит нам сделать что-нибудь хорошее, как мы должны, в награду, сделать то, что еще лучше и еще труднее». А говорил, говорил ему батюшка: не умничай, Марсель, не лезь в лучшие, это не окупается! Говорил — а Марсель его не слушал. Кто ж ему теперь виноват?       — Эр Валме, — эк его официально-то! — мы вынуждены поручить вам срочное и ответственное задание.       — Лео, — Марсель непринужденно присел задницей на край стола, сознательно переводя общение из делового регистра в дружеский, — напоминаю, срочное и ответственное задание я только что выполнил. И имею законное право рассчитывать на неделю валяния на солнечных пляжах Агариса и созерцания южных красоток в купальниках и без. В конце концов, я тут не единственный куратор в этой лавочке.       Старший куратор Леонард Манрик вздохнул и посмотрел на Марселя снизу вверх воспаленными, скорбными, чуть слезящимися глазами собаки-водолаза. По привычке повертел в пальцах карандаш. Карандаш сломался. Манрик еще раз вздохнул и отложил карандаш в сторону.       — Понимаешь, Марсель, — начал он, — ты будешь смеяться, но такой, как ты, тут единственный. Историю Окделла помнишь?       Он бы еще спросил, помнит ли Марсель таблицу умножения или там признаки порчи. История Окделла прогремела по всему Талигу. Ну то есть как «прогремела»: широкая публика о ней слышала разве что краем уха, но среди магов ее обсусоливали несколько месяцев подряд. Как и среди кураторов. Что важно для мага — важно и для куратора, разве что обсуждать это будут под несколько иным углом.       Герцоги Окделлы были почтенной, безумно древней семьей. По легенде — чуть ли не одной из тех, самых первых семей эориев, с кого в Золотых землях вообще началась магия. Так это или нет, увы, уже не выяснишь. После вековых гонений на эориев, смутного времени, когда все письменные источники целенаправленно уничтожались,  восстанавливать утраченные знания пришлось буквально по крохам и слишком многое было утеряно. Но факт есть факт: Окделлы были безумно знатны и весьма влиятельны. Маги среди них рождались почти исключительно белые (а если и бывали там черные, Окделлы предпочитали об этом не вспоминать), и своими землями, Надором, Окделлы правили соответственно. Равнинный Надор представлял собою зеленую идиллию, умилительную картинку, которую любой белый с удовольствием вправил бы в рамочку и повесил на стенку в гостиной. Поля, луга, коровки-овечки, свободный выпас, органическое земледелие на чистой белой магии, на переднем плане резной палисад* и пейзанин на лошадке везет в город молочко в бидонах и сбитое вручную маслице. Цветочки луговые, и мирные стада, и мышки полевые снуют туда-сюда... Был, правда, еще Надор горный, а это разговор отдельный — но никакая нежить оттуда вроде бы не лезла, а стало быть, герцог Эгмонт, белый до мозга костей, с обязанностями своими справлялся успешно.       Идиллическую картинку портило одно неопрятное пятно. Старший — и единственный, — сын герцога Окделла, граф Ричард Горик, уродился с черным Источником. Да, в семье белых — потенциальный черный маг. Бывает такое, редко, но бывает. Как правило, обнаружив, как им «повезло», и свыкнувшись с этой мыслью (на что само по себе требуется некоторое время, тем более белым, которым любое эмоциональное потрясение необходимо как следует пережевать и заболтать), счастливые родители находят ребенку воспитателя-черного, понимая, что сами они с этим подарочком справиться не в силах. Это стандартная, вполне эффективная схема действий, дающая нормальные результаты. Но, разумеется, семья Окделлов на такое пойти не могла. Герцогиня Мирабелла (обычная женщина без малейших признаков какого бы то ни было Источника и, увы, без каких-либо зачатков эмпатии) твердо заявила, что они справятся сами, своими методами, не прибегая к помощи черных. И, видимо, как-то они справлялись. Как именно — Марселю даже думать не хотелось. Чтобы воспитать черного, нужен черный. Это аксиома. Какие аналоги черных методов воспитания ухитрились изобрести в семье, состоящей из белого мага и обычной женщины, оставалось только гадать. Но про себя Марсель был уверен, что обычные окрики, оплеухи и затрещины были бы намного гуманнее.       Однако в итоге юный граф Горик рос вполне нормальным с виду ребенком, достаточно вменяемым даже для обычного человека, а для черного подростка так и вообще практически ангелом. Было известно, что проходить Обретение Силы он не собирается, а семейные магические традиции унаследует его сестра, Айрис, несомненно и однозначно белая (Марсель видел ее фото: серьезная не по годам девочка с туго заплетенной русой косой, довольно миленькая, если бы не лицо, застывшее в напряженной гримасе). Но тут, увы, герцога Эгмонта угораздило ввязаться в нелепую заваруху, из тех, на какие способны только белые, когда их вдруг потащит в большую политику. Заваруху задним числом назвали «мятежом Окделла», потому что Окделл там был самым знатным и влиятельным персонажем, хотя затеял все это отнюдь не он. Герцога в конце концов убило откатом от сложного заклинания (белые аналоги боевых плетений простыми не бывают, и всем очень повезло, что Эгмонт оказался единственной жертвой — семья Эпинэ в похожем случае полегла в полном составе, за исключением одного из сыновей), вдове и детям было разрешено оставить за собой титул и владения — разумеется, под надзором присланных из Олларии чиновников, — а свежеиспеченного герцога Ричарда Окделла накрыло диким пробоем. То бишь стихийным Обретением Силы. Мальчик справился, невзирая на то, что его к этому никак не готовили, мальчик благополучно выжил. Был, конечно, вариант попросту наложить Оковы Избавления, благо, теперь Окделл был инициированным магом и это было возможно без ущерба для его физического здоровья. Но этому почему-то воспротивился Квентин Дорак, министр безопасности. Он отчего-то считал, что магические способности герцога Окделла необходимы Талигу. Поэтому приехавшие специалисты накачали мальчишку блокиратором и отправили в Лаик, учиться обращению с новообретенными способностями.       Четырнадцатилетнего щенка, воспитанного белыми, который ни разу в жизни даже в обычной мальчишеской драке не участвовал. В Лаик. Военное училище только для черных. Сам Марсель там, разумеется, ни разу не бывал, но тамошние порядки представлял себе отлично. Непрерывные разборки и выяснения статуса (до поры до времени относительно безобидные, в том смысле, что все участники остаются живы, неинициированные же). Драки. Побои всей спальней на одного. Дедовщина как основной метод поддержания дисциплины (инициированные старшие помыкают неинициированными младшими). Капитан Арамона («Стоять!!! Молчать!!! Отвечать!!!») И все это — на свежеинициированного черного, непривычного к стрессу и накачанного блокиратором по самые ушки, чтобы не убил никого нечаянно.       Разумеется, по итогам обучения там выросло такое, что Дорак попросту запретил кому бы то ни было брать Окделла в ученики для продолжения образования. Мальчишке светили все-таки Оковы Избавления, но тут внезапно вмешался герцог Алва. Фактически единственный человек в Талиге, кто мог себе позволить наплевать на распоряжения всемогущего министра с бродячей башни (король Фердинанд Дорака слушался, как зайчик).       Герцоги Алва были еще более особенной семьей, чем Окделлы. Их владения, Кэналлоа, официально считались частью Талига, но фактически Алвы были там самовластными правителями. Все сплошь черные и поголовно боевые маги, они никогда не учились в Лаик, потому что инициацию проходили у себя в семье, «своими особыми методами». И об этих особых методах Марсель тем более предпочитал ничего не знать. К сожалению, в Кэналлоа других вариантов не было. Большую часть полуострова занимали горы, и горы эти были источены естественными пещерами и копями, где веками добывали самоцветы. Теоретически все пещеры были сто лет как нанесены на карты и обвешаны защитными печатями и заклинаниями, практически каждый год обнаруживалось что-нибудь новенькое. Их было попросту слишком много, чтобы найти все. Двенадцать месяцев в году беспощадное южное солнце выжигало любую погань, но ближе к Зимнему Излому начинались шторма и дожди, полуостров окутывали туманы, ночи становились длиннее — и из щелей, пещер и старых рудников перло такое, что и в страшном сне не привидится. И местное население принималось обороняться. Стандартные защитные заклинания, какие в Кэналлоа знала любая бабуля, в университете Олларии проходили на втором году обучения. А местный герцог или, как его звали, «соберано» должен был быть готов ликвидировать потусторонние феномены того уровня, с которыми не справится простой сельский чистильщик и даже целая команда чистильщиков. Неудивительно, что попасть в ученики к герцогу Алве было заветной мечтой любого выпускника Лаик. После такого ученичества никаких университетов не надо. Увы, герцог Алва никого в ученики не брал. А тут вдруг взял. Возможно, это было как-то связано с тем, что именно Алву за два года до этого отправили в Надор разгребать последствия «мятежа Окделла». Или нет. Про герцога Рокэ Алву говорили, что причин его поступков не знает даже сам Рокэ Алва.       Факт тот, что неделю спустя на первом же официальном мероприятии, где Алве полагалось присутствовать вместе с учеником, Окделл вел себя идеально: держался у ноги и ел наставника глазами, как вышколенная овчарка. Маркиз Фарнэби, неосмотрительный, как и многие обычные люди, имел глупость спросить у Алвы, как ему это удалось (то, что Дорак запретил брать Окделла «по причине неизлечимой неуправляемости» — это как раз знали все). Алва только плечами пожал и небрежно бросил: «Да просто высек один раз хорошенько! Его же сроду не пороли, в этом все и дело». Окделл побелел, побагровел, стража уже потянулась к плетениям, готовясь разнимать страшную кошачью драку посреди толпы — какой же черный потерпит, чтобы его унижали публично? Но Окделл так ничего и не сделал, после чего все окончательно убедились, что герцог Алва свое дело знает и с мальчишкой все будет в порядке.       — И что? — спросил Марсель.       — А то, — угрюмо сказал Лео, — что на прошлой неделе Ричард Окделл наложил на Рокэ Алву смертное проклятье. Никто не знает почему, но, по слухам, в деле замешаны Искусники. Черный, воспитанный белыми — сам понимаешь, лакомый кусочек... Накрутили мальчишку, и вот тебе результат.       — И как, успешно? — поинтересовался Марсель.       — Тебе все хиханьки! — окрысился Лео. Вероятность того, что вчерашний выпускник Лаик сумеет успешно наложить на боевого мага уровня Алвы смертное проклятье, стремилась к нулю. Вот что его самого шибанет откатом так, что хоронить будет нечего — отправят маменьке в Надор пробирку с пеплом, и дело с концом, — вот это было вполне вероятно. Но раз о смерти Окделла разговоров не ходит... — Если хочешь знать, проклятье Алва перехватил и сумел погасить успешно, Окделл, по слухам, даже не блевал. Но в итоге Алва накачал Окделла блокиратором и отправил продолжать образование в Агарис. Под присмотром Хуана Суавеса. Смекаешь?       Марсель кивнул. Суавесы среди талигойских кураторов были такой же элитой, как герцоги Алва среди талигойских эориев. Потому что семья Суавесов на протяжении нескольких поколений служила кураторами при Алвах. Они умели обращаться с Алвами. Соответствующие секреты передавались в семье из поколения в поколение. Маленького Хуана Суавеса папочка брал с собой на службу, и мальчик втихомолку приглядывался к великому соберано Алваро и его сыновьям, прикидывая, как со временем будет держать в узде надменного Рубена или серьезного Карлоса. А в итоге жизнь сложилась так, что Рубен не дожил до инициации, Карлос погиб в очередной стычке с дриксенскими вояками, сам соберано Алваро умер при подозрительных обстоятельствах, испытывая очередное проклятие — говорили, будто старика накрыл сердечный приступ и он упустил плетение, — и Хуан в свои тридцать с небольшим оказался куратором при молодом соберано Рокэ Алве. А вот теперь, значит, Суавес поехал в Агарис утирать сопельки юному Окделлу, а шебутной Алва остался без куратора вовсе.       И уже успел устроить четверную дуэль. И какую! Ги и Йорам Ариго, между прочим, братья королевы, не хрен собачий — убиты насмерть, а еще два противника до конца жизни если и будут ходить, то только в штаны.       — Что, кроме Суавеса, послать было больше некого? И куда смотрел координатор?       Лео развел руками.       — Значит, некого. Алва так решил, а Суавес юридически его подданный, он подчиняется своему соберано, а не столичному координатору.       — Бред какой-то. Как вообще куратор может подчиняться собственному подопечному?       — Это Кэналлоа, детка, ничего не попишешь. И вот тут-то на сцене появляешься ты.       — Но почему именно я?       — Во-первых, потому что ты лучший. Не кривись, это не комплимент, я просто констатирую факт. Во-вторых, потому что ты выглядишь как безответственный инфантильный придурок.       Марсель повернул голову и мельком взглянул на собственное отражение в стеклянной дверце шкафа. Отражение подтвердило, что именно так он и выглядит. Светлые волосы, завитые модным барашком. Намечающееся пузико, обтянутое розовой маечкой. Драные брючки с контрастной заплаткой на правой коленке. В левом ухе — сережка с цветным камушком. На свои тридцать с хвостиком он не выглядел совершенно. Столичная «ботва», маменькин сынок, уверенный, что за пределами кольцевой автодороги мир заканчивается либо населен исключительно Изначальными Тварями. Что и требовалось показать. Абсолютно безобидное создание, на которое любой черный может — и станет, — смотреть свысока. А потому ни один его совет не будет воспринят как «пристраивание сверху».       — В-третьих, Марсель, потому что тебе будет интересно.       Марсель вопросительно приподнял бровь.       — Я чего-то не знаю из того, что знают все?       — Да. То есть нет. Этого почти никто еще не знает. Алва — некромант.       — Что?!!       Перед глазами стремительно пронеслось все, что Марселю было известно о некромантах. Не сказать, чтобы много. Исчерченные рунами черепа. Разворошенные внутренности. Поднятые выходцы — гниющие трупы с отваливающимися ошметками вонючей плоти (это уже из фильмов ужасов, которые Марсель любил иной раз глянуть в выходной под пивко). И, как закономерный итог — пылающий костер и жуткие, но бессильные проклятия, несущиеся из пламени. Потому что некромантов, как известно, положено сжигать живьем под заклятием Одо Аурум (обостряющим чувствительность). Вместе с кураторами.       — Что слышал. Вот, — на стол легла толстенная папка, со всех сторон разукрашенная грозными штампами, орущими о крайней секретности. — Это то, что тебе положено знать. Собственно, все, что на данный момент известно о некромантии. Выносить из здания запрещено, сядешь в сто восьмом кабинете и будешь читать, там как раз кресла удобные.       — А если я не соглашусь?       — Я почему-то уверен, что согласишься. Такой шанс человеку дается раз в жизни. Прикинь: забытая ветвь магии, которая возрождается у тебя на глазах. И ты при этом не просто присутствуешь — ты в центре событий!       — А кому и зачем вообще это понадобилось? Пакость эдакая...       Марсель еще раз старательно вообразил гниющий труп из ужастика — чтобы отделаться от искушения. Манрик, гад, знал, куда нажать. Не зря они в универе вместе учились...       — Потому что некромантия — это вообще не про то, что все думают! Некромантия — это... это... слушай, я не стану рассказывать, почитай сам. Тебе понравится.       — Ну хорошо, а почему именно Алва? Он вообще-то боевой маг, Первый маршал Талига, на что ему-то эта хрень? Ему вообще расти некуда, круче него только горы, выше только звезды!       Манрик мрачно ухмыльнулся.       — Вот ты сам все сказал. Алве всего тридцать семь, а расти ему некуда! Самый молодой Первый маршал в истории, всего уже достиг, выше только звезды, а до звезд не допрыгнешь. Он сидит у себя в столичном особняке и тихо спивается. Или не очень тихо. А тут — возможность стать тем, кем никто раньше не был! Да он за это ухватился обеими руками. Теперь вот осваивает.       Марселю немедленно представился столичный особняк герцогов Алва, населенный ходячими мертвецами.       — Фишка в чем, — продолжал Лео, — он это может. Вообще в принципе может. Потому что Алва, семейные методы, нестандартный канал! Все нормальные черные Обретение Силы проходят под Знаком, теоретически обеспечивающим безопасность, а практически ограничивающим их возможности. В свое время, когда этот Знак разрабатывали, некромантии боялись пуще Шороха, и его нарочно сформировали таким образом, что он перекрывает инициированному магу соответствующие способности. А после того, как Обретение состоялось, изменить характеристики Источника невозможно. Ну, почти. Алва — один из немногих магов последних четырех поколений, кто таких ограничений не имеет. Кроме него, к некромантии способна только кучка стариков, которым уже хорошо так за сто, ну и немногие маги помоложе, кто прошел стихийное Обретение.       — То есть Окделл, — сразу сообразил Марсель.       — То есть Окделл, — кивнул Лео. — Но имей в виду, я тебе этого не говорил.       — Так вот почему...       — Да, Марсель.       — То есть если я, допустим, соглашусь, — медленно начал Марсель, — заметь, я еще не согласился, я говорю «если», — то сейчас я вместо отпуска...       — Получаешь назначение и немедленно приступаешь к исполнению своих обязанностей! — радостно провозгласил Лео. — Но можете и в отпуск съездить. Вдвоем с Алвой.       — Угу, конечно. В отпуск вдвоем с подопечным, всю жизнь мечтал. Он резвится, ты бдишь. Все равно, что младенца выгуливать, только и гляди, чтобы он собачье дерьмо не подобрал и бутылочным осколком не порезался!       Манрик сделался серьезен.       — Да, Марсель. Ты все правильно понимаешь. Это работа, фактически, круглосуточная. Без отпуска, без выходных. И вместо семьи и детей — твой подопечный.       — И надолго мне это?       — Ну, к тому времени, как Алве стукнет пятьдесят, можно будет уже расслабиться. Он повзрослеет, остепенится... Ты же понимаешь, что сейчас он, в сущности, еще сопляк безответственный? При том, что некромантия все это еще и усугубляет? Потому, собственно, тебя и выбрали — чтобы он тебя воспринимал как равного. Не как куратора, а как приятеля. Товарища по проказам.       — Ну то есть мне это, по факту, до пенсии, — сказал Марсель.       Манрик кивнул. Он уже не выпендривался и не пытался манипулировать. Разговор пошел всерьез.       — До почетной пенсии, Валме! Купишь особняк на побережье, женишься и станешь писать мемуары.       — Если доживу...       — Я так и знал, что ты согласишься!

***

      — Эр, у вас в ванной дохлая лошадь!       — Ну и что?       Марсель заглянул еще разок — неизвестно зачем, видимо, убедиться хотел, что собственные глаза его не обманывают. В шикарной купальне старинного особняка — просторный бассейн, синяя морисская плитка, золоченые краны, витражные окна матового стекла, — плавала дохлая лошадь. Черная. В смысле, вороная. Что лошадь дохлая, никаких сомнений не было, потому что голова лошади была погружена под воду, и никаких попыток всплыть она не предпринимала. Потянув воздух носом, Марсель обнаружил, что в купальне воняет какой-то химией.       — Вас тут никто мыться не заставляет, не волнуйтесь, — сказали за спиной, стальная рука ухватила Марселя за плечо, бесцеремонно оттащила назад и захлопнула дверь. — Особняк переоборудован под современные стандарты удобства еще при покойном соберано Алваро. В ваших комнатах есть своя уборная и своя ванная.       Марсель невольно подумал, какой вой подняла бы ботва, если бы узнала, что особняк середины прошлого Круга бесцеремонно снабдили канализацией и нормальными сортирами взамен средневековых ретирад. А впрочем, Алвам, как всегда, закон не писан, и ботву в этот особняк не пускали. Если, конечно, не считать самого Марселя. Про себя Марсель был уверен, что вот это почтенное зеркало впервые в своей долгой жизни отражает взрослого мужчину в маечке такого паскудно-поросячьего цвета. Нарочно выбирал такую, чтобы самому смотреть было противно.       — Но зачем? — спросил Марсель.       — Это мой зомби, — невозмутимо пояснил Алва. — Пить-есть-дышать не просит, гадить тоже. Очень удобно. Но ему требуются специальные процедуры для поддержания тканей в эластичном состоянии. Иначе грива слипнется, шерсть облезет, кожа потрескается и копыта рассохнутся. Удобнее всего это делать в ванне.       — Результат научного эксперимента? — с понимающим видом спросил Марсель. Он смутно припоминал давно ходившие по городу разговоры, что Алва вместо нормального лимузина, положенного ему по статусу, разъезжает верхом на каком-то черном скакуне. Но — зомби?! Такое никому и в голову не приходило...       — Да нет, — пожал плечами Алва, — случайно вышло.       И устремился наверх, прыгая через две ступеньки. Марсель устремился за ним — и к середине второго пролета понял, что для работы с Алвой, хочешь не хочешь, придется худеть. Иначе он за своим подопечным банально не угонится.       — В наших краях, — говорил Алва, шагая по коридору куда-то вглубь второго этажа, где, видимо, и находились предназначенные Марселю жилые покои, — в числе прочего, издавна разводят коней морисской породы. Мориски все покладистостью не отличаются, но самые норовистые все же идут под выбраковку. Вот и Моро тоже. Злющий был, что твоя тварь закатная. Меня одного хоть как-то признавал. До трех лет с ним мучились, уж больно хорош был по статям и резвый на редкость. Знаете, как в песне поется: «Я согласен бегать в табуне, но не под седлом и без узды». Садиться на себя он никому не давал, думали хоть в разведение пустить. А потом он покалечил конюха. Просто так, на ровном месте. Взял и приложил человека об стену. Ну, а такое, понятно, разводить нельзя, норов передастся потомству. Такому одна дорога: на колбасу. Мне даже и сообщать не стали: я бы, наверно, был против. Сказали задним числом, я на конезавод приехал, а его как раз только что забили. Я посмотрел, как он лежит, и...       — Жалко стало? — предположил Марсель. Тут же мысленно отвесил себе оплеуху: говорить такое черному по меньшей мере опрометчиво, даже если это правда. Особенно если это правда!       — При чем тут это?! — ожидаемо взвился Алва. — Я... просто подумал, что его еще можно использовать. Взял и оживил.       — Но как?!       — Как-как... интуитивно! Между прочим, не так уж это и сложно. Комплекс элементарных заклятий с небольшими модификациями...       Марсель, разумеется, магией не владел, но в теории был подкован прилично. По его понятиям, «небольшие модификации элементарных заклятий» сами по себе тянули на полновесную диссертацию. И то, что Алва может себе позволить между делом разбрасываться подобными изобретениями...       — А если оно выйдет из-под контроля? — поинтересовался он самым что ни на есть деловитым тоном. Мол, мне ни чуточки не страшно, просто любопытно.       — Десять лет на нем езжу, ни разу еще не выходило! — отпарировал Алва. — Не волнуйтесь, все бумаги у меня в порядке, разрешение от министерства безопасности с печатью и подписью Дорака.       Еще бы нет! Насколько Марсель представлял себе расклады в верхах, Алве Дорак выдал бы разрешение с печатью и подписью, даже если бы Алве вздумалось набить чучело из государя нашего Фердинанда, оживить это чучело и посадить его на трон. Марсель как раз задумался, изменится ли что-то принципиально, если на троне вместо живого Фердинанда окажется Фердинанд-зомби, и тут Алва спросил:       — А вы сами каких-то животных держите?       — Да, конечно! У меня Котик. В смысле, овчарка, звать Котиком.       Алва слегка поморщился.       — Не люблю овчарок. Эта вечная преданность во взоре, вечная готовность угодить... Лучше уж зомби завести: эффект тот же, зато зомби кормить не надо и всегда можно убрать в ящик, когда он не нужен.       — У меня варастийская овчарка! — с достоинством уточнил Марсель. — Волкодав! А не то, что вы подумали.       — А-а! — протянул Алва и впервые посмотрел на Марселя с чем-то похожим на уважение. Дриксенская овчарка (которую всякий по умолчанию имеет в виду, говоря об «овчарках») — это квинтэссенция собаки, как ее понимает большинство людей: идеальный солдат, которого нужно только вымуштровать как следует. Ее дело — преданно служить человеку не рассуждая. Варастийский волкодав — огромная, лохматая зверюга, ее дело — пасти скот в глухой степи, иной раз даже в отсутствие человека. Главное, чтобы овцы и коровы не разбежались, и чтобы волки не резали скотину и ызарги не таскали ягнят, а как уж собака этого добьется — ей самой решать. Поэтому варастийская овчарка — зверь умный и независимый. Служить он тебе, конечно, будет преданно, но только сперва ты ему докажи, что ты стоишь того, чтобы тебя слушаться. Марселю достался относительно покладистый щенок — весь процесс воспитания обошелся ему всего-навсего в пару швов на руках. По меркам варастийцев — считай, даром отделался. После того как Марсель тогда сумел все-таки настоять на своем, Котик его власть уже больше сомнению не подвергал и повиновался беспрекословно. Это был великолепный могучий зверь почти трех бье в холке, с лохматой белоснежной шерстью и обманчиво-печальным взором: Марсель говаривал, что Котик, мол, оттого так грустно смотрит, что ему никого съесть не дают. Разумеется, это была шутка: есть Котик никого особо не пытался, будет нужно — хозяин скажет.       — Думаю, варастиец с Моро уживется нормально, — сказал Алва. — А то, знаете, некоторые животные при виде зомби впадают в истерику...       — Я тоже думаю, что все будет нормально, — кивнул Марсель.       Разумеется, Марсель знал Алву в лицо. По фотографиям. Но при личном знакомстве обнаружилось, что главного фотографии не передают (с эориями такое часто бывает). С фотографий на Марселя смотрел надменный красавчик того сорта, про каких они с пацанами в детстве говорили, мол, рожа кирпича просит. Дамы от таких без ума, ну, а мужчины... Мужчины с такими немедленно начинают выяснять отношения. После чего красавчик часто перестает быть таким красивым — или временно, или даже навсегда, тут уж как повезет.       Первое, что увидел Марсель, встретившись с Алвой — это что Алва прекрасен. Именно так, кроме шуток. Буквально — прекрасен так, что глаз не оторвать. На него хотелось смотреть и смотреть. Это при том, что к мужской красоте Марсель всю жизнь был совершенно равнодушен. Будь Алва белым, Марсель бы даже не усомнился, что имеет дело с наведенкой, чарами обаяния, и притом довольно высокого уровня. Но черные ничем подобным не владеют, да и белые амулеты с соответствующими свойствами на них не действуют: не липнет к ним, черная натура сквозь белую магию все равно просвечивает и портит всю малину. Оставалось предположить, что у Алвы это свое, врожденное. Ну, или побочка от занятий некромантией, кошки ее знают. В материалах, выданных Марселю для ознакомления, ничего подобного не упоминалось, но там с самого начала честно предупреждали, что наши сведения о некромантии являются прискорбно неполными (в смысле, известно о ней пока что хрен да нихрена).       Это было первое, о чем подумал Марсель, когда его разбудили примерно в пять тридцать утра. Накануне они с Алвой полночи отмечали знакомство. Отмечать им помогали братья Савиньяки, близнецы-молодцы, тоже потомственные боевые маги, только, в отличие от Алвы, без сюрпризов. Нормальные черные, тупые и сокрушительные, как шестопер. По крайней мере, Эмиль — в Лионеле, несмотря на то, что близнецы были похожи как две капли воды, Марселю все чудился какой-то подвох. Наконец, в третьем часу ночи, они кое-как расползлись по спальням. И вот теперь... Любого другого, разбуди он его после трех часов сна, да еще с бодуна, Марсель бы попросту убил на месте. Будь он четырежды подопечный. А на Алву он просто посмотрел — и подумал, как это герцогу удается выглядеть таким бодрым и свежим, будто и не пил накануне больше всех.       — Вы что-то говорили насчет того, что собирались в отпуск на море, а вас не пустили, — сказал Алва так, будто именно ради этого и поднял Марселя в рань несусветную.       — Собирался... — проблеял Марсель, яростно протирая глаза.       — Ну вот и отлично! Мы как раз едем на море. Можете считать, что ваш отпуск все же состоится. Море, солнце и война — что может быть лучше?  

* * *

      Пересказывать дальнейшее во всех подробностях не имеет смысла. Как выдвинулись в путь небольшим отрядом на армейском грузовике, набитом припасами, топливом и разным черномагическим барахлом; как сперва катили по приличным шоссе, а потом, чем ближе к границе, тем чаще тряслись по ухабам; как Первый маршал не садился в машину, а скакал и скакал верхом на своем неутомимом Моро, уверенно держа скорость восемь-десять хорн в час наравне с грузовиком, и только посмеивался над злосчастным Марселем, который на привалах выползал из кабины весь разбитый; как пастбища и виноградники Эпинэ сменились пыльным плоскогорьем Гальбрэ; как маршал обводил соляные пустоши взором рачительного хозяина, прикидывая, сколько сотен тысяч населения тут можно будет укрыть в случае непредвиденной атаки нежитей, и сколько складов с припасами длительного хранения следует для этого построить; как въехали в Фельп, вызвав сперва бурю восторга, а потом отлив изумленного разочарования, когда выяснилось, что этот грузовик и есть вся армия прославленного маршала: «А вы полагали, будто Рокэ Алва собирается воевать за вас? Нет, господа. Рокэ Алва научит воевать вас!», как и все последующие события вплоть до снятия осады. Основное содержится во всех новостях, сводках и хрониках; применение некромантии в боевых условиях (см. «атака киркорелл») вошло во все учебники; подробности же Марсель Валме изложил в своем кураторском отчете, как и полагается. Здесь мы расскажем только о том, чего Марсель в своем отчете решил не упоминать. Всякий знает, что так нельзя и что отчет должен быть подробным и исчерпывающим, как исповедь; и кто из кураторов ни разу так не поступал, пусть первым бросит в него за это камень.       — Куда это его понесло? — задумчиво поинтересовался водитель, рыжий и конопатый Кирк, и на всякий случай вдарил по тормозам. За спиной, в кузове, яростно взвыли: «Не картошку везешь!», но Кирк, разумеется, не обратил на это никакого внимания. Марсель проводил взглядом исчезающий за холмом хвост Моро, вздохнул и выбрался из кабины.       Снаружи было именно так жарко, как он и думал. В армейском грузовике, снабженном тепловым насосом, можно было хотя бы дышать не обжигаясь. Марсель не в первый раз задался вопросом, не зомби ли, часом, сам Рокэ, если в такую жару предпочитает трястись в седле вместо того, чтобы ехать с относительным комфортом.       Вообще-то вполне свободно можно было и не вылезать, а спокойно посидеть в кабине, любуясь пейзажами. Но здешние пейзажи слишком напоминали строительный котлован, чтобы ими любоваться, и к тому же чутье, которым наделен любой приличный куратор, подсказывало Марселю, что именно сейчас требуется его присутствие. Зачем — на этот счет чутье помалкивало. «Ну надо». Вот и Котик, не дожидаясь команды, рванул следом за Алвой. Рванул — и резко затормозил на вершине.       По ту сторону холма раскинулось очередное соляное озеро. Они таких миновали уже штук шесть. Или восемь — Марсель давно сбился со счета, будет нужно — всегда можно по карте посмотреть. Это озеро было точно таким же, как все остальные... или нет. Остальные были просто уныло сверкающими на солнце солеными лужами с коркой соли по берегам, а это смотрело так, будто намекало: не подходи. Как незнакомый волкодав. Марсель был не дурак и подобные намеки ловил с ходу. Хорошо, не буду, не очень-то и хотелось.       Самое интересное, что и его бесшабашный подопечный, который, казалось, сроду ничего не боялся, к озеру тоже явно подходить не стремился. Вместо этого он проехался взад-вперед вдоль соляного вала, служившего озеру вместо берегов, остановился, зомби пару раз энергично ковырнул копытом безжизненную желтовато-серую землю, Алва спрыгнул с коня, наклонился, что-то поднял, повертел в руках — и одобрительно похлопал зомби по шее: молодец, мол! Снова вскочил в седло прыжком с земли, не утруждая себя стременами, и поехал в сторону Марселя.       — Не волнуйтесь, свои дела я здесь закончил, идемте.       — А что это вы нашли? — поинтересовался Марсель. Любопытство, говорят, кошку сгубило — ну, а человека зато в люди вывело.       Алва, замявшись на миг, вынул из поясной сумки и показал ему. Марсель не сразу понял, что это, а потом как понял! Это была кость. Точнее — нижняя челюсть с зубами. Судя по всему, человеческая. Зубы, надо заметить, сохранились превосходно: ровные, белые, крепкие, любой живой позавидует.       — Зубы всегда сохраняются лучше всего, — пояснил Алва, правильно истолковав задумчивое молчание спутника. — Особенно если молодые и здоровые. Зубная эмаль — штука прочная, почти как стекло. Я этого еще в Гальтарах насмотрелся.       Марсель обратил внимание, что челюсть Алва держит бережно, почти ласково. Будь это живой человек, маршал бы сейчас гладил его по подбородку. От этой мысли Марселю сделалось как-то не по себе, и он искренне порадовался, что они уже поравнялись с грузовиком, можно было забраться в прохладную кабину и спокойно ехать дальше. Разумеется, после того, как все черные, кто выбрался поссать и размяться, снова сядут в кузов, а неуемный Герард вернется вон из-за того холмика (мальчишка уверял, что ходил посмотреть, что там, но Марсель подозревал, что неопытный маменькин сынок просто стеснялся запросто ссать на виду у всех).

***

      После приезда в Фельп события стремительно покатились вперед, набирая силу и мощь, как снежный ком по склону, и про Алвину находку Марсель, разумеется, и думать забыл. До тех пор, пока о ней не вспомнил сам Алва.       Когда все нужные процессы, как то: сбор киркорелл, постройка ызаргов, и пр., и пр. — были запущены и в событиях временно наступил перерыв, Марсель как раз собрался было наслаждаться обещанным отпуском. Море, солнце, местные красотки — что еще человеку надо для счастья? Но не тут-то было! Алва истребовал себе помещение с длинным списком параметров (под которые лучше всего подошел какой-то заброшенный склад) и предупредил, чтобы его, во-первых, не тревожили во время медитации, а во-вторых, если медитация затянется дольше чем на десять часов, вызывали лекаря и черного мага не ниже седьмого уровня и начинали приводить его в себя, но аккуратно. Черный на такое пожал бы плечами и спокойно пошел себе купаться, оставив у входа на склад часового потупей и подобросовестней (юный Герард как раз бы подошел), но Марсель-то был нормальный человек! Все время, пока Алва медитировал, его злосчастный куратор нарезал круги возле склада, изнывая, во-первых, от тревоги, во-вторых, от любопытства.       Медитация Алвы продлилась восемь часов с небольшим, но это было еще не самое худшее. Хуже всего было то, что этот мерзавец так толком ничего и не рассказал. И вообще был какой-то слегка заторможенный, «поднять подняли, а разбудить забыли». На все расспросы Марселя он только посмотрел синими глазищами и загадочно промолвил:       — Марсель, на будущее: если мне вдруг снова взбредет в голову погадать на древних костях в разгар военной кампании, будьте так любезны, напомните мне, чтобы я этого не делал. Крайне несвоевременно!       И все.         А дальше была битва, победа, ночь святого Андия — и особняк, полный «пантерок». Из базового курса эмпатии, который Марсель худо-бедно, а на твердое «хорошо» сдал (иначе кто бы его пустил в кураторы?), он помнил, что сексуальное возбуждение после сильного потрясения — вариант нормы. Кто-то рыдает, кто-то впадает в ступор (и всех таких отправили в другое место во главе с их бравой капитаншей), кто-то пьет до потери пульса, а кого-то тянет ебаться. Из того же курса эмпатии Марсель помнил, что вестись на это не следует ни в коем случае, потому что все участники потом, когда придут в себя, очень сильно об этом пожалеют. Но эмпатия эмпатией, а война войной. И если они сами на шею вешаются — в конце концов, Марсель тоже не железный, у него тоже потрясение... А, к кошкам все!       Хотя вешались все больше на шею Алве, на Марселя — по остаточному принципу. Алва был бесконечно мил и очарователен, острил и смеялся, любезничал и делал комплименты — но дальнейших шагов не предпринимал. Наоборот, ловко выворачивался, выскальзывал из рук, как тот угорь, которого Марсель однажды ловил — пытался поймать, — дома, в пруду. Пока Клелия, хорошенькая толстушка, ужравшаяся до состояния полного нестояния, не повисла у него на шее совсем уж откровенно. Алва подхватил ее на руки — и удалился куда-то во внутренние покои, на прощание велев, чтобы его не ждали. Разочарованные девицы накинулись на Марселя и Луиджи, унылого фельпского капитана, и Марселю сделалось ни до чего.         Когда он очнулся, за окном еле брезжил рассвет. В комнате все спали — из тех, кто остался. Марсель пересчитал по головам. Оставались, собственно, все девицы, за исключением Клелии. Не хватало Луиджи и Алвы. И штанов Марселя.       Этих — всех троих — он встретил по дороге в сад, куда отправился подышать свежим воздухом, завернувшись на гальтарский манер в одолженную у окна бархатную портьеру. Бедняжка и так висела на двух кольцах, и Марсель решил, что хуже ей уже не будет. Алва с Луиджи поднимались по ступенькам ему навстречу. Луиджи был относительно одет — Марсель узнал разрозненные части собственного костюма. Алва был в одной рубахе. В одной — это не в смысле без куртки или мундира, это значит, что, кроме рубахи, на нем не было ничего вообще. Зато Алва хотя бы отдаленно походил на человека. Потому что Луиджи можно было принять за восставшего мертвяка.       — Капитану надо отдохнуть, — невозмутимо сообщил Алва, увидев идущего навстречу куратора. — Он немного переволновался. Мы с ним только что встретили выходца.       Луиджи всхлипнул — видимо, в качестве подтверждения.       — Давайте его напоим, уложим баиньки, а сами выйдем пройтись, — продолжал Алва. — Что может быть лучше утренней прогулки?       После полбутылки чего-то крепкого и сладкого бравый фельпец срубился, а Алва и Марсель в самом деле спустились в сад. Марсель стащил с Луиджи свои брюки и куртку и наконец-то оделся, а Алва милостиво принял предложенную портьеру. Но вместо того, чтобы закутаться, набросил ее на плечи, точно старинный плащ триумфатора. Теперь бархатное полотнище развевалось у него за плечами, то и дело выставляя напоказ жилистые ноги и все, что выше.       Не стоило все же Марселю допивать ту бутылку. Только этим и можно объяснить то, что, спустившись в сад, он притиснул Алву к мраморным перилам крыльца и крепко поцеловал. Он ожидал чего угодно: затрещины, драки — только не того, что гордый и независимый черный маг запрокинет голову и ответит на поцелуй. Обнаглевший Марсель обнял его еще крепче и полез под рубаху.       Поначалу Марселю казалось, будто Алва ему подчиняется. Через несколько секунд обнаружилось, что с тем же успехом он мог пытаться подчинить весеннюю грозу, летний шквал, осеннюю бурю или зимнюю пургу. Марселя втянуло, закружило, и он мог только бессильно наблюдать со стороны, как его обезумевшее тело вбивается между ног Алвы, опрокинутого навзничь на корявые булыжники дорожки. Грубо, хамски, безжалостно, без подготовки. Будь Марсель в своем уме, первым бы врезал по морде этой сволочи. Но сейчас он только и мог, что смотреть в ужасе, понимая, что Алва убьет его, когда очнется.       Алва так и не очнулся. Когда все кончилось, он заскулил, свернулся клубком и всхлипнул как-то так жалостно, что Марселю ничего не оставалось, как укутать его истерзанной портьерой, подхватить на руки и утащить в дом, к мягким подушкам и крепкому вину. Врезать себе по морде хотелось еще сильнее, но руки были заняты. А потом оба как-то задремали и очнулись, когда полнеба уже было залито розовым. Безумная Андиева ночь миновала — и вместе с нею все, что творится только в такие ночи.       — Она обратилась в соляной столп, — сказал Алва.       — Кто?! — не понял Марсель.       — Клелия.       — Вот уж не знал, что занятие любовью с некромантом имеет такой эффект! — нервно фыркнул Марсель. — Я-то думал, ты ее просто трахнул и оставил отсыпаться...       Алва перевел на него пустой, отсутствующий взгляд. Марселю сделалось не по себе. Алва всегда смотрел, как из ружья целился — а сейчас он выглядел так, будто ружье не заряжено.       — Клелия умерла, не познав мужа, — объяснил он ровным, бесцветным тоном. — Мы как раз готовились к свадьбе. Наряды вышивали, песни пели... Эй, потолок поднимайте! Пой веселей! Выше, плотники, выше! Пой веселей! Входит жених, подобный Астрапу, Выше самых высоких мужей!**       Лисса, старая нянька, бранилась еще, говорила, не годится свадебные песни заранее петь, примета дурная. А мы только смеялись. Клелия хохотушка была, пухленькая, хорошенькая до невозможности. Мы еще обсуждали, какие у них детки пойдут, я говорила, что будут крепенькие, черноглазые, все в нее, а она всё отмахивалась: ой, я некрасивая, пусть лучше будут в Никандра... Мы бежали, бежали, я длинноногая, вырвалась вперед, оглянулась — где Клелия? — а там волна. Потом волна схлынула — чуть-чуть меня не догнала, — а Клелия стоит. Вся белая и сверкает на солнце, будто в свадебном наряде. Я к ней, а она...       Алва потряс головой и снова посмотрел на Марселя, уже чуть более осмысленно.       — И ты понимаешь, когда эта девочка на мне повисла, я понял, что не могу. Перемкнуло меня. Я понял, что если откажу, то она снова умрет, не познав мужа, а если соглашусь, то, может, все еще и обойдется...       — А ты на Левкия похож, — продолжал он, отчаянно всматриваясь в Марселя, будто пытался разглядеть знакомые черты. — Это ее жених был... или любовник, не знаю. Левкий. Я даже не знаю, имя это или прозвище. Она его никак иначе не называла. Левкий, Белобрысый, Блондинчик... Они там все чернявые, ты бы среди них как раз за блондина сошел. А ее звали Евтихия. Точнее, «Эвтюхия».       С гальтарским Марсель никогда не дружил, даже в лучшие годы. Эта самая «Евтюха» звучала безумно смешно, в другое время Марсель бы не преминул остроумно пошутить на эту тему. Но сейчас не стал — и правильно сделал.       — Эвтюхия, «cчастливица, блаженная». Она все время об этом думала, понимаешь? Ну почему я? Они все умерли — а я выжила, посчастливилось... зачем? Зачем? И так по кругу.       Марсель подумал — и осторожно его приобнял. Он знал, что делать этого не следует, черные терпеть не могут, когда их лапают. Он был готов к тому, что Алва вскинется, огрызнется — отчасти на это и рассчитывал. Пусть хотя бы оживет, пробудится, очнется от этого непонятного транса, во время которого с Марселем разговаривал явно не Алва. Но Алва вместо этого, наоборот, обмяк, привалился головой к плечу, даже с каким-то облегчением, как будто ему было трудно сидеть самому. И сказал уже почти нормальным голосом:       — Вот что самое противное в некромантии. Все обязательно кончается смертью. Обычно же как: если ты с человеком разговариваешь, значит, он точно живой. А тут все наоборот: если ты с человеком разговариваешь, он точно мертвый. Все кончается смертью — и со смерти начинается, потому что это именно то, что он помнит лучше всего. Иногда во всех подробностях. Евтихия под конец почти сошла с ума. Она все возвращалась и возвращалась к этому озеру, бродила вдоль берега, все ноги разъело солью. Я не знаю, как она умерла. Под конец она потеряла сознание. От голода, может? От жажды? Или просто от тоски? Вряд ли ее зверь растерзал — звери туда еще долго-долго не приходили. Как и люди.       Он вздохнул, потерся затылком о плечо Марселя.       — Спасибо, что ты меня выебал. Как-то все... на место встало. Видимо, это то, что было нужно. Мне — и ей. Особенно ей. Чтобы успокоиться.       — Теперь ты от нее, наконец, избавишься? — предположил Марсель.       — Да ты что! — Алва аж приподнялся. — Теперь с нею, наконец, станет можно нормально общаться! Я еще и половины от нее не узнал того, что можно узнать! Ну и вообще... ты не понимаешь. Это... от такого не избавляются, в общем. Поэтому ты имей в виду: если видишь, что я в разгар военной кампании вдруг надумал поворожить над костями — бей по рукам сразу. Буду возражать — скажи, что я сам просил. А то мне нужно думать, как бордонцев разбить — а у меня на шее семнадцатилетняя девочка в истерике. Мало того — я отчасти сам эта девочка. Ей страшно, ее надо утешать. И не знаешь, за что хвататься — то ли битвой командовать, то ли этой внутренней девочке нос утирать. Врагу не пожелаешь.       Марсель рассеянно потрепал Алву по плечу — и сквозь занавеску, сквозь рубаху нащупал шрам, грубый и корявый. И вспомнил, о чем хотел спросить еще накануне, увидев Алву полураздетым, но как-то забыл.       — Слушай, не в обиду, а шрамы эти — они у тебя откуда? Тебя кто-то убить пытался?       Это ж еще как надо было исхитриться, чтобы подобраться к черному магу на расстояние удара... Где столько самоубийц-то набрали? Смешной вопрос: белая магия добровольцев наделает сколько надо...       Алва равнодушно пожал плечами.       — А, это... Да нет, это не убить, так, следы семейного воспитания. Папаша дурь выбивал. Говорил, ему в семье ласточки не нужны, он из меня вырастит настоящего Ворона.       Марсель невольно стиснул пальцы. Нет, он, в принципе, знал, что черного без ремня не воспитаешь. Все прочие варианты еще хуже. Но одно дело — выпороть непослушного мальчишку, а другое... Кем надо быть, чтобы так избивать собственного сына?!       — Да ничего страшного, — Алва снова откинул голову ему на плечо и прижмурил глаза, словно кошка. — Все равно же не получилось. Иначе бы ты сейчас со мной не разговаривал. Был бы я настоящим боевым магом, грозным и несгибаемым. А я... Ласточкой родился, ласточкой и остался.         Все это Марсель добросовестно вписал в свой отчет по пути из Фельпа в Урготеллу. На борту «Влюбленной акулы» все равно больше делать было особенно нечего, кроме как приводить в порядок дела, заброшенные за недостатком времени. Записал, перечитал два раза, подумал — и решительно выдрал последние несколько страниц. Отчеты кураторов не случайно составляются в прошитых тетрадках, чтобы ничего не перепуталось и не потерялось. Манрик, конечно, сразу увидит, что нескольких страниц недостает — этого от него Марсель скрывать и не собирался. Но и рассказывать, что там было на недостающих страницах, намерения не имел. Отсутствие информации — само по себе информация.  

* * *

        Все было готово к отъезду из Ургота. Хотя погода была самая что ни на есть неподходящая. Марсель не раз слышал, что хорошо, мол, уезжать в дождь, но всегда полагал, что это придумали те, кто чаще оставался дома, чем уезжал.       Он и сам, в принципе, мог остаться. Алва настаивал на том, чтобы ехать одному. Собственно, для начала он едва не улизнул исподтишка, подвело его только желание непременно взять с собой Моро: организовать отправку подобного груза незаметно не получилось. Так Марсель и обнаружил, что Алва едет в Олларию, где как раз творится какая-то неведомая хрень, и куда черному магу вот сейчас особенно не надо.       — Вы хотите мне запретить? — холодно осведомился Ворон.       — Нет, — ответил Марсель не менее холодным тоном (ничего сложного, просто берешь и зеркалишь). — Я еду с вами.       — И для чего мне, по-вашему, может пригодиться обычный человек, не имеющий даже врожденного иммунитета к белой магии?       — Увидим.       Только так и надо. Не вступай с магом в дискуссии, начал спорить — уже проиграл. Он тебя банально заломает. Силой, авторитетом, харизмой. Просто стой на своем, как тот мужественный разведчик из анекдотов.       И тут за дверью, в прихожей, раздался шум, радостно что-то чирикнул Герард (еще предстояло придумать, как оставить мальчишку в Урготелле так, чтобы он понял, что это почетное поручение, а не просто взяли и бросили), и в дверях возник Хуан Суавес.       — Ну здравствуйте! — сказал Алва (и это было отнюдь не приветствие). — А Окделла ты на кого свалил?       — Окделл со мной, — лаконично сообщил кэналлиец.       И в гостиную, мокрый и нахохленный, как воробей (для кого, спрашивается, изобрели зонтики и плащи с капюшонами? А впрочем, в осенней Урготелле никакой зонтик не спасает...) ввалился незнакомый Марселю юнец с удивительно знакомыми чертами лица. Высшие эории, всех их как в одной форме отливают. И штамп «Окделл» на лоб, чтоб никто не промахнулся.       — Вы как нельзя более кстати, юноша, — продолжал Алва все тем же холодным тоном. — Располагайтесь, устраивайтесь, обживайтесь, будьте как дома. Квартира в полном вашем распоряжении. Мы с господином Валме как раз сегодня уезжаем.       — Я с вами! — выпалил Окделл, даже не поздоровавшись. И не спросив куда.       — А я вас брал? — Алва приподнял бровь на четко выверенную сотую долю бье.       — Вы мой наставник!       — Когда мы виделись в последний раз, я вам сообщил, что ваше обучение окончено. Более того, я искренне полагал, что этот раз действительно последний.       — А мне сказали...       — Понятия не имею, кто и что вам сказал, но кто бы это ни был, это был не я. В данном случае это единственное, что имеет значение.       — Монсеньор, — раздался хриплый баритон Суавеса, — боюсь, что у вас и в самом деле нет другого выхода. Обстоятельства изменились.       — А с вами, Суавес, мы поговорим отдельно. Я даже готов специально выделить на это пятнадцать минут своего бесценного времени. Я, кажется, ясно дал понять, что наши с Окделлом пути разошлись безвозвратно. Я вообще не понимаю, каким образом этот юноша очутился в одном со мной помещении. Это же еще ухитриться надо было меня отыскать! Кто за пределами Урготеллы мог знать, где я сейчас?       — Кураторы, — коротко ответил Суавес.       — И с каких это пор кураторы решают за черных магов?!       — Пятнадцать минут вашего бесценного времени, монсеньор, — напомнил Суавес. Его тоже учили не вступать в дискуссии.       Прибыв в Агарис, Окделл узнал, что Альдо Ракан со своей бабкой, принцессой Матильдой, и верным спутником Робером Эпинэ (единственным выжившим потомком благородного рода, если не считать главы семейства, герцога Эпинэ, которому, по слухам, неаккуратное обращение с белой магией доедало последние ошметки старческих мозгов) уже неделю как отбыли в Алат. Любой, кроме Окделла, постарался бы узнать об этом заранее... а впрочем, за неделю до этого Окделл в Агарис еще не собирался, а потом было несколько не до этого. Окделл хотел уже рвануться следом, но все-таки решил на пару дней задержаться в «Святом городе», чтобы поговорить с местными эмпатами — «мальчишка в этом отчаянно нуждался», сочувственно подумал Марсель. Но вместо эмпатов на следующее утро ему принесли визитку некоего черного мага (черный маг, живущий в Агарисе — само по себе явление не столь обычное: от избытка святости у черных случается изжога, и даже местные чистильщики, ответственные за безопасность в городе, предпочитают селиться где-нибудь подальше, а работать приезжают вахтовым методом).       — Он представился как Чезаре. Просто — «Чезаре», — пояснил Окделл.       — А-а! — сказал Алва так, будто бы это все объясняло.       Марсель не понял, что это объясняет. Единственный Чезаре, о котором он когда-либо слышал, жил уже так давно, что это никак не мог быть тот самый.       В общем, Окделл отправился к этому Чезаре, и тот вроде как взял его в ученики. Все лето, пока Алва вел военную кампанию в Фельпе, а потом мариновался в Урготе, Окделл обучался...       — Некромантии, монсеньор, — сообщил он полушепотом, словно боясь произнести это вслух.       — Ну и как успехи? Много выходцев поднять успели? — небрежно поинтересовался Алва, наливая себе бокал «Черной крови».                               Свежеоткупоренное вино как раз успело отдышаться. Марсель обратил внимание, что о «пятнадцати минутах» речи уже не идет. Еще он заметил, кстати сказать, что в самом начале беседы Котик подошел к Окделлу принюхаться, и тот рассеянно потрепал пса за ушами. Марсель хотел было рявкнуть «Фу!», но не успел: строгий варастиец, который обычно умел дать понять, что чужим его трогать нельзя, как ни в чем не бывало пристроил башку Окделлу на колени и закрыл глаза. До сих пор Марсель такое видел только с Алвой. Видимо, у этих двоих и в самом деле было больше общего, чем казалось с первого взгляда.       — Он сказал, что я... что теперь мне требуется только практика. И велел возвращаться к своему наставнику. А мой наставник — это вы. Вот и Хуан сказал так же, — добавил Окделл, обернувшись на Суавеса. Тот еле заметно кивнул.       — И вы, разумеется, немедленно отправились ко мне?       Окделл вздохнул и опустил глаза.       — Нет, я поехал в Алат.       — И как вас встретили?       — Мне там очень обрадовались. Сказали, мол, это наглядно демонстрирует, что не все черные маги такие, как... как черные. Что все старые семьи должны держаться вместе. И что им очень нужна моя поддержка.       Еще бы! Что бы ни затевало «правительство Раканов в изгнании», перетянуть на свою сторону целого черного мага, пусть неопытного, зато с приличным образованием — это серьезный бонус.       — И вы...       — Они как раз выезжали из Алата в Эпинэ. У Робера дед скончался, ему нужно было домой.       Ну да, кончина главы семьи — серьезный повод наведаться на родину. Даже если формально ты в изгнании — все равно в этом случае на тебя будут смотреть сквозь пальцы. Тем более — ну что такого может сделать парочка белых? Эх, разжирели мы у себя в Талиге. Размякли. Расслабились. Забыли, на что способен по-настоящему целеустремленный, уверенный в своей правоте белый.       — И все эти полтора месяца вы...       — Мы готовили восстание, монсеньор, — сказал Окделл тихо, но твердо.       — И почему же вы решили бросить своих друзей? Продолжили бы... дело своего отца, как истинный Окделл!       — Я на них посмотрел, монсеньор, — ответил Окделл, глядя в пол.       — Посмотрели, и?       — И они мне не понравились. Чем дольше я смотрел, слушал, участвовал в событиях — тем сильнее мне все это не нравилось.       — И чем же?       Окделл подумал и развел руками.       — Не знаю. Просто вот не нравилось, и все. Какие-то они… ну… малахольные какие-то. Раньше я бы попытался это как-то объяснить логически, обосновать как-то, но теперь... я вижу, что что-то не так, и мне этого достаточно. Если еда странно пахнет — не обязательно выяснять, что в нее добавили, достаточно просто не есть.       — Браво, юноша! — Алва медленно, напоказ похлопал в ладоши. — Между прочим, ваш старый и глупый наставник пытался вам это объяснить в течение года с лишним.       Окделл пожал плечами.       — Меня учили иначе. Мне вот потребовалось три месяца специальных занятий, чтобы это понять.       — И теперь?..       — И теперь я готов учиться дальше.       — Что ж! — Алва осушил бокал, резко хлопнул ладонями по подлокотникам и встал. — Значит, мы едем в Олларию. Вы снова мой ученик, Окделл. И зарубите на носу: пощады не будет! Начинается отделка щенка под некроманта.

***

      Подъезд к вокзалу в Урготелле был устроен замысловато. Вместо того чтобы подвозить пассажиров к самому крыльцу, машины высаживали их у входа в сквер, который нужно было пройти насквозь, чтобы попасть, наконец, в вокзал. Видимо, архитектор хотел дать уезжающим возможность напоследок насладиться местной превосходной погодой. Чтобы как можно меньше жалеть об отъезде.       Марсель с Алвой шли впереди. Котик трусил чуть позади Марселя, время от времени оглядываясь назад — пас идущих следом Окделла с Суавесом. У Марселя был при себе небольшой чемоданчик с вещами, Алва небрежно помахивал барсеткой. Зонтиком он, как всегда, не озаботился, и шагал, спокойно подставляя лицо назойливым дождевым каплям. С деревьев, медленно кружа, опадали желтые листья. Листьев становилось все больше — в Урготеллу уверенно входила осень.       Один листок, покружившись в воздухе, прилип к лацкану пальто Алвы и так и остался висеть невиданным орденом. Марсель протянул было руку, чтобы его смахнуть, но Алва опередил его. Он бережно снял листок, внимательно посмотрел на него — и убрал в карман пальто.       — На счастье, — объяснил Алва. — Пусть едет с нами. Ему тоже хочется повидать Олларию.       Марсель чуть было зонтик не выронил от изумления***.