Часть 2 Оллария: от Излома до Излома. Глава первая

      Вагон напоминал улей: снаружи вроде бы все тихо, но если прислушаться, внутри непрерывно что-то гудит. Разумеется, они ехали в купе. При двух черных магах и собаке других вариантов не было, и все же по пути Марсель не раз об этом пожалел. Будь это плацкарт, он бы наслушался разговоров и к моменту прибытия уже примерно представлял обстановку. Но звукоизоляция в вагонах фирменного экспресса была на высоте, из-за дверей купе наружу прорывалось лишь бессвязное жужжание да обрывки фраз, когда двери изредка отворялись: «…позвонила и говорит…», «…и я сразу собрался и…» А пассажиры, вышедшие в тамбур покурить, предпочитали помалкивать, а не присаживаться на уши друг другу — что само по себе говорило о многом. Марсель не выдержал и даже пару раз нарочно прошелся по составу из конца в конец, чтобы послушать, о чем болтают в плацкарте. Но у пассажиров плацкарта были свои, куда более обыденные интересы. Кто-то сравнивал цены в Урготелле и в Олларии, кто-то хвалился отпуском на море (это в Урготе-то? Извращенцы), кто-то шпынял ребенка, не желающего нормально пить тизан. Может, если задержаться, и удалось бы выцепить что-то более существенное, но рассиживаться в чужом вагоне Марсель не рискнул, чтобы не привлекать внимания.       На вокзале в Олларии их ждал сюрприз. На входе в вокзал (он же единственный выход в город) толпился народ, неохотно выстраиваясь в неаккуратное подобие очереди. Очередь упиралась в кордон цивильников: у каждой из восьми дверей стояло по паре людей в форме, которые проверяли документы. Рядом топтался человек с матюгальником, невнятно бубнивший что-то про «особую ситуацию» и «требования транспортной безопасности». Марсель лихорадочно принялся продумывать варианты действий — даже если их и не задержат, уведомлять власти Олларии, кто бы тут сейчас ни был у власти, о прибытии Первого маршала Рокэ Алвы с учеником в его планы никак не входило. Но тут его настойчиво взяли под руку и увлекли в сторону.       — Переодеваемся! — решительно заявил Алва, потом смерил взглядом Марселя и разрешил: — Вы можете остаться как есть.       Марсель для визита в Олларию выбрал свой обычный рабочий прикид: столичная ботва без определенных занятий.       Алва протянул Марселю шляпу, коротко бросив: «Уберите!» Марсель немного повозился, запихивая шляпу в чемодан так, чтобы еще и не помять, а когда выпрямился, преображение уже свершилось. Алва всего-навсего снял с шеи шелковую косынку, которую носил вместо галстука, и повязал ее на голову на манер пиратской банданы. Заодно спрятал узнаваемую с первого взгляда шевелюру. Расстегнул три верхних пуговицы рубашки, выставив напоказ острые ключицы и мускулистую грудь. И пальто, элегантное пальто, всем своим видом не кричащее, нет, но настойчиво намекающее, что его владелец — человек солидный и очень, очень обеспеченный, тоже расстегнул и как-то так сдвинул, что оно теперь сидело не на плечах, а чуть ли не на локтях. В целом получился очень узнаваемый столичный типаж: белый, косящий под черного. Скорее всего, непуганый молодой человек из приличной семьи, настоящих черных и вблизи-то не видевший. Рядом с Марселем они смотрелись как два брата-дегенерата. Свежерасчесанный Котик удачно дополнял картину.       — А Окделл? — спросил Марсель, обернувшись к их юному спутнику. Юноша, конечно, был не так приметен, как Первый маршал, но все же не узнать в нем черного мага было трудно.       — Окделл… Кстати, Ричард, давно хотел спросить: хорошо, технику вы у себя в Надоре практически извели — а всеобщую грамотность вы тоже изжили?       — Что-что? — переспросил Ричард.       — Ну как же, — продолжал Алва, уверенно направляясь к клубящейся у входовыхода толпе, — если уж бороться с достижениями современной науки, то бороться последовательно. А то вот так научишь людей читать, а там, не приведи Создатель, какой-нибудь умник возьмет да и изобретет что-нибудь вредное, Создателю неугодное? Вот хотя бы железную дорогу — и вместо того, чтобы благочестиво умерщвлять плоть, трясясь верхом на лошади, вы станете прохлаждаться в спальном вагоне, а лошадь отправите багажом? Нет, уж коли зло пресечь — собрать все книги бы да сжечь! Ну так и быть, Эсператию оставить можно — она все равно мозги не затрагивает.       Какая муха его укусила? Всю дорогу Алва был с Окделлом вполне мил, они учили какие-то заклятия, мирно обсуждали общих знакомых, какие-то события времен кампании в Варасте… Марсель оглянулся на мальчишку. Лицо у Окделла вытянулось, нижняя губа оттопырилась и подрагивала, глаза обиженно распахнулись — и юный черный маг сделался до ужаса похож на провинциального белого, впервые попавшего в крупный город и только начинающего осознавать, как же тут ужасно.       — Все, — деловито сказал Алва. — Можем идти!       — Ваши документы!       Марсель протянул свой паспорт (в последний момент сообразил, что не стоит предъявлять удостоверение куратора!), миновал двери и оглянулся назад, готовый разруливать ситуацию. Маскарад маскарадом, а поддельного паспорта на чужое имя у Алвы наверняка не найдется…       Услышав про документы, Алва растерянно пошарил по карманам, достал и предъявил цивильнику… листик. Желтый листик из привокзального сквера. Цивильник посмотрел на Алву. Алва смотрел на цивильника все так же растерянно, очевидно, не понимая, что не так. Застопорившаяся очередь толкалась и негодовала. Цивильник вздохнул. Этот идиот явно был не первым за сегодня.       — Проходите!       Алва бережно спрятал листик в карман, ухватил за руку дышащего ему в затылок Окделла и поволок за собой, точно чемодан. У Окделла документы даже не спросили.       Суавес уже ждал их внутри — он прошел через другую дверь, где очередь двигалась быстрее.       — Ну вот и все, — невозмутимо сказал Алва, стягивая с головы косынку и надевая пальто как следует. — Осталось получить багаж — но это уж ваша работа, господа.       Марсель опасался, что с небольшим (относительно) ящиком с нашлепкой «Препарат ретроспективной анимации, опытный образец» могут возникнуть проблемы, и даже заикнулся было о том, чтобы вовсе отправить зомби обратно в Урготеллу — но Алва только приподнял бровь и коротко сообщил: «Моро мне понадобится». На удивление, в багажном отделении все прошло без сучка без задоринки: очевидно, закручивать гайки начали с пассажиров, и до багажного отделения новые порядки попросту не добрались.       Не добрались они, очевидно, и до площади перед вокзалом: на флагштоках, стоящих вокруг большой клумбы, мирно развевались знамена с гербами всех знатных домов, старых и новых, и на центральном флагштоке — черно-белый «Победитель дракона», символизирующий единство белой и черной магии. Вот так посмотришь — и можно подумать, будто вообще ничего не случилось, и они сейчас, как ни в чем не бывало, возьмут такси и поедут себе в особняк к Алве…       Но тут Алва остановился, развернулся к носильщикам, катившим за ними контейнер с Моро, протянул пару купюр и небрежным жестом дал понять, что их помощь больше не требуется. Когда носильщики удалились, он отстегнул несколько фиксаторов и откинул переднюю стенку контейнера. Лежащий внутри Моро был свернут так, как живую лошадь свернуть невозможно в принципе, да и дохлую тоже. Ноги сложены пополам и втиснуты в брюхо, голова опущена и задвинута между передними ногами. Марсель попытался припомнить, где он такое вообще мог видеть — видел же где-то? — и на ум немедленно пришли древние варитские бляхи из коллекции Коко Капуль-Гизайля. Неужто вариты тоже некромантией баловались? А Алва тем временем щелкнул пальцами, и конь-зомби каким-то чудом разложился, выбрался из ящика и встал на ноги. Марсель только тут обратил внимание, что Моро так и был упакован вместе с седлом и уздечкой, словно какая-то жуткая игрушечная лошадка. Алва вскочил в седло, разобрал поводья.       — Мне пора.       — Стойте, стойте! — всполошился Марсель. — А как же мы? А нам куда?       — Действуйте по обстановке! — отозвался Алва, срываясь с места в карьер.

***

      На все происходящее Робер смотрел как бы со стороны. Будто он тут и ни при чем вовсе. Совсем как тогда, в детстве, когда дурехи-служанки приняли сбежавшего на ночь глядя в парк малыша за нежить и дед напоказ прижег ему руку раскаленным ножом. Мол, слуги и крестьяне не должны сомневаться в своем сюзерене и болтать, что среди его внуков затесался подменыш. Робер не вопил, не сопротивлялся, не плакал от боли. Просто молчал и смотрел откуда-то со стороны, как будто это все не с ним. И когда дед прижигал руку, и потом, когда мэтр Виго, замковый целитель и эмпат, накладывал противоожоговую повязку, вычерчивал на коже обезболивающие знаки и злобно шипел себе под нос что-то про суеверных идиотов, старых пней, выживших из ума, и диссоциацию. Все это, понятно, для ушей Робера вовсе не предназначалось, но дети всегда слышат больше, чем думают взрослые. Но понимают они куда меньше, чем слышат — вот и Робер тогда не понял толком, что произошло. Тем более, дедушка же сказал, что все в порядке, еще и похвалил: молодец, мол, не разнюнился, выдержал все как настоящий мужчина. Теперь-то он знал, что такое диссоциация, и понимал, что это вообще плохо, а для детей-белых особенно: разум, теряющий контакт с телом, теряет заодно и связь с белым Источником, и потом в самый неподходящий момент могут возникнуть серьезные проблемы с использованием магии. Но что же делать, когда ничто другое не помогает? Когда происходящее так ужасно, что вынести это совершенно невозможно? Когда к твоей руке подносят светящееся алым лезвие? Когда отец и братья выстроились кольцом, а в центре круга — ученик, юноша из ваших же вассалов, который смотрит доверчиво и испуганно, толком не понимая, что его ждет? Когда ты приходишь в себя в полевом госпитале, насквозь провонявшем страхом, болью и смертью, и узнаешь, что из всей семьи остался в живых один ты? Когда на просторном возвышении, наскоро возведенном посреди ярмарочного поля на берегу Данара, уже расчерчены знаки пентаграммы, и маги в белых одеяниях с золотыми гальтарскими письменами стоят на своих местах, и кучка заложников бестолково толпится в кругу, вытягивая шеи, как цыплята — видно, тоже не верят, что все это происходит с ними…       Но почему он? Почему именно он? Не Серж, талантливый целитель, подающий большие надежды: будь он на месте Робера, и мама была бы жива! Не Мишель, сильный маг-природник, целиком и полностью поглощенный своими уникальными исследованиями — на войну он пошел, как во сне, и, кажется, так и умер, не очнувшись, уделяя больше внимания однолетним травам и беспозвоночным, снующим под ногами, чем творящимся вокруг великим событиям. Не Арсен, зоркий и мудрый, достойнейший наследник Повелителей Молний, вождей и пророков, от рождения наделенный даром повелевать душами, читать в сердцах и провидеть будущее. Кажется, он единственный из всех догадывался, что их ждет, и когда Серж сказал что-то вроде «Сделаем, как хочет отец, так будет лучше для всех нас», ответил: «Отец наш тронут смертью и уведет за собою нас всех, но я готов умереть вместе с ним из любви к нему». Любой, любой из них был достойнее Робера — отчего же выжил именно он? Всего лишь эмпат — дар, доступный любому и каждому белому, — да и эмпат-то слабенький. Отчего именно ему досталось бремя Повелителя Молний?       «Дикон, — думал он. — Хорошо, что Дикона с нами нет. Хорошо, хоть его это не коснется». Он изо всех сил цеплялся за эту мысль — она помогала устоять и сосредоточиться. Когда Окделл вдруг внезапно, ни с того ни с сего, взял и исчез — так же неожиданно, как появился, оставив куцую записку, которая совершенно ничего не объясняла: «Не ищите меня, со мной все в порядке», дата, подпись, — Робер, по чести сказать, вздохнул с облегчением. Он уже тогда понимал — нет, не понимал, но чувствовал, — к чему все идет, и был рад, что хотя бы кто-то из Повелителей останется незапятнанным, не станет участвовать во всем этом. За Валентина Придда, казалось бы, ровесника Дикона, он почему-то так не переживал. Но Дикон выглядел таким уязвимым, таким не по годам наивным… Главное, чтобы этот олух не вздумал никуда сунуться. Ладно, за ним есть кому приглядеть.       Тоненько, по-комариному запели флейты, зарокотали барабаны. Альдо знал, что делал, когда настаивал на старомодной живой музыке — никакой техники, никаких записей через динамики, только настоящие живые барабанщики и флейтисты, сводный оркестр гарнизона Олларии… Что Альдо всегда умел — это интуитивно чувствовать такие вот вещи. То, что проймет толпу. Проймет, подчинит, заворожит, заставит застыть, слушать и смотреть в оба… Тр-ра-та-ра-ра-та-ра-ра… и стоп! В прозрачном, колючем осеннем воздухе камнем повисла оглушительная тишина. И в этой тишине раздался голос диктора — «ликтора», как по старинке назвал его Альдо. Негромкий, но звучный, поставленный голос актера старой школы, обученного даже шепотом говорить так, чтобы слышно было до последних рядов галерки без всяких магических и технических ухищрений.       — Мы, Альдо Ракан, возвращая себе законное место и титул государя Талигойи…       Там еще много, можно даже не слушать. Все равно Робер помнил проклятый манифест наизусть, Альдо каждую фразу обсудил с ним раз по десять. Можно пока отвернуться в сторону реки и сощуриться, глядя на сверкающие на солнце голубые волны. Низкое осеннее солнце так хорошо играет на волнах, солнечные блики так здорово слепят глаза, что некоторое время можно будет вообще ничего не видеть. Хорошо бы еще и не слышать — но увы, это так легко не получится. Профессионально поставленный бархатный голос ввинчивается в уши, не захочешь, а услышишь:       — …Означенный Фердинанд отвечает перед Создателем и нами за все преступления, совершенные с его ведома и по его приказу…       А за наши преступления мы перед кем станем отвечать?! Робер всеми силами настаивал на том, что «казнь» короля не имеет смысла. Смерть белых хотя бы необходима для ритуала, но смерть обычного человека попросту ничего не даст. Альдо смотрел, как на умалишенного. «Робер, ты понимаешь, что мы просто не можем взять и казнить королевских приспешников-белых, оставив в живых самого короля? Как ты объяснишь это публике?»       Робер не был уверен, что Альдо в принципе собирается что-то объяснять публике (а как прикажете объяснять публике необходимость казни белых магов, не совершивших ровным счетом ничего незаконного?!), но положился на интуицию Альдо. Потому что да, этика Альдо волновала не больше, чем помоечного кота, на мораль ему было плевать, но вот то, что сочтет неприемлемым публика, он каким-то непостижимым образом чуял всегда. И вовсе не всегда это было то, что мог бы предположить Робер, опираясь на логику, этику и эмпатию. Убийство нескольких сотен гражданских, включая стариков, женщин и детей? Приемлемо, ведь это же война. Убийство одной-единственной собачки? Немыслимая жестокость, ведь эту собачку все так любили (и к тому же журналист так трогательно это описал!) А журналистов умница Альдо уже прикормил, журналисты о сегодняшних событиях напишут ровно то, что ему надо. На переднем плане будет казнь короля Фердинанда: согласитесь, что это важное историческое событие? И разумеется, напоказ все будут страшно возмущены, но… положа руку на сердце: по большому счету, Фердинанда никто особенно не любил… кажется, даже жена и дети, — и жалеть о нем никто особо не станет. А за смертью короля — историческое событие, кошки его раздери! — все прочие смерти замылятся, станут не так заметны. Не «десять белых заложников были казнены на эшафоте», а «король Фердинанд с несколькими приближенными». Нет, Альдо все продумал, все рассчитал как следует… Но как же гадко, как невыносимо гадко! Альдо настаивал на том, что ритуал необходим, и что провести его надо сразу же.       — Ну как ты не понимаешь, Робер! — с беспечным видом рассуждал он, устроившись, по своему обыкновению, поперек кресла, точно воротившийся из школы мальчишка. — До жестокостей нельзя «опуститься», нельзя «докатиться»: с жестокостей надо начинать! Пусть вначале все ужаснутся, пусть поймут, что хуже ничего нет и быть не может… и вот отсюда-то мы и начнем свой путь наверх! Пусть все худшее случится сразу — а потом все перемены будут только к лучшему! Тогда жестокости забудутся, а милосердие запомнится. А потом мы уже сможем себе позволить и милосердие: защитный ритуал на десять жертв — это сила! Все Кольцо Эрнани накроет! Вот увидишь, про нас еще стихи станут писать, как про этого кошкина Франциска: «Не отрицая ничего, гляжу вперед я без боязни: начало славных дел его мрачили мятежи и казни…»       И видно, что Альдо сумел убедить не только Робера. Робер отвел взгляд от сверкающей глади реки, проморгался, посмотрел по сторонам. Рихард и Удо Борны… Джеймс Рокслей… Анатоль Саво… Все они здесь, в этом проклятом кругу… прóклятом кругу… кругу прóклятых… Так их назовут потом… а впрочем, неважно, до «потом» он не доживет. Хорошо Придду: он черный и не может участвовать — может не участвовать — в ритуале. Не может доказать свою верность новому государю таким способом. Ничего, государь найдет для него другой… А они так и останутся частью этого ритуала. Опорой нового государства, основой его благополучия. Козлы долбанутые, это ж додуматься надо было, а? В Гальбрэ, всех в Гальбрэ, на принудительную экскурсию, срочно! Пусть погуляют по соляным озерам, полюбуются, чем такие ритуалы аукаются… Кстати, отличная идея: когда весь этот бардак закончится — всем белым устраивать принудительные экскурсии в Гальбрэ. В рамках обучения, где там этих баранов нынче обучают… Что?! Что такое «Гальбрэ», где это? Не сходит ли он с ума?       Отзвучали слова манифеста, ликтор свернул свиток и спустился с возвышения, которому предстояло стать эшафотом. Альдо сделал три неторопливых шага и занял свое место в кругу белых магов. Белые одеяния, золотые гальтарские письмена, одухотворенные лица… кажется, никто, кроме Робера, даже не задумывался о том, что они здесь творят что-то не то. Альдо вскинул руки, произнес первые слова зазубренного наизусть ритуала — и круг с легким, мелодичным звоном сомкнулся. Теперь взломать ритуал, нарушить его извне было невозможно.       Невозможно? Где-то я это уже слышал! Ну мы еще поглядим. Черный маг не может расплести белое заклинание, как рыба не может обрести голос, а деревенский дурачок — стать королем (хотя вот Альдо Ракан — живой пример, что еще как может!) С другой стороны, белые маги не зря падают в обморок при виде некромантов: их Источник позволяет им прийти к соглашению с миром, убедить воду, воздух, землю и огонь помочь, а черный — привести в мир нечто, ни одной из природных стихий не являющееся. Но достаточно ли этого, чтобы помешать? Сейчас узнаем.       Что это было? Что это?! Робер привык воспринимать магию как музыку, как мелодию — мелодия звучала и теперь, но сейчас в нее вплетались какие-то чуждые, лишние нотки: словно за стеной концертного зала, где выступает прославленный маэстро со своими музыкантами, какой-то пьянчуга пытается назойливо и фальшиво тянуть застольную. И казалось бы — что профессиональным музыкантам тот пьянчуга? — а вот поди же ты, мелодия пошла вразнобой, фальшивые ноты вплетались в нее контрапунктом, разрушая гармонию, перетягивая все на себя… Робер делал все правильно — он знал, что делает все правильно, — и тем не менее непоправимо упускал плетение, терял контроль, терял, как тогда, в Ренквахе… он изо всех сил вцепился в нити плетения, но нити истончились, выскользнули из пальцев… все!       Дальнейшего он не помнил.       Придя в себя, Робер в первые несколько мгновений — и это были ужасные мгновения! — почувствовал, что последние три года были сном, а на самом деле он только что из Ренквахи и снова очнулся в полевом госпитале. Впрочем, эта иллюзия развеялась почти сразу. Он лежал не в полевом госпитале, а в приличной больничной палате, и пахло здесь не дерьмом и кровью, а дезинфекцией и лекарствами. Хотя болью и страхом воняло все равно.       — А… Альдо? — прохрипел Робер. — Альдо жив?       — Альдо жив, — ответил ровный голос, прохладный, как компресс на лбу. — Альдо отделался дешевле всех вас. Насколько я понимаю, плетение он выпустил первым. Государю надо себя беречь, он не может себе позволить дурацкого геройства.       Робер так удивился, что открыл глаза. И встретил спокойный, холодный взгляд Спрута.       — Я зашел проведать, а вы как раз очнулись, — сообщил молодой герцог Придд.       — А все… остальные…       — Ну, вы, как видите, живы, — уведомил его Придд. — Врачи уверяют меня, что вы скоро встанете на ноги. Кроме вас, остался жив еще Удо Борн.       — А… Рихард? Анатоль? Джеймс?       — Увы, — Придд развел руками. — Заклинание было, видимо, достаточно мощным, соответственно, и откат от него… В утешение вам могу сказать, что виновник произошедшего тоже серьезно пострадал. Государь требовал немедленно заточить его в Багерлее, но врачи сообщили, что в таком случае за его жизнь не ручаются.       — Виновник?..       — Рокэ Алва. Он лежит в соседней палате.