Эпилог

      С высоты колокольни сразу бросались в глаза выжженные кварталы, где недавно резвились гули. Марсель в который раз подумал, как же им всем повезло, что среди погибших в Доре не оказалось ни одного по-настоящему одаренного белого. Иначе бы им гули показались милыми ручными зверюшками, навроде хомячков или кроликов. Стихийное проклятие, порожденное смертельно испуганным, умирающим в муках белым магом запросто накрыло бы всю Олларию, еще бы и окрестностям досталось. И это тебе не потусторонняя нежить, которую в конце концов всегда можно уничтожить или изгнать, главное, чтобы нашелся достаточно могущественный черный маг. Стихийное проклятие — плоть от плоти этого мира, оно вплетено в ткань мироздания и меняет собою сам мир, как раковая опухоль меняет ткани живого тела. Так что единственным выходом было бы снять все печати, отдать эти земли на съедение нежитям и не возвращаться годков этак четыреста, пока потусторонние силы не уничтожат здесь все живое подчистую. Когда Марселю это впервые пришло в голову и он, внутренне передернувшись от ужаса, поделился этой мыслью с подопечными, Алва только плечами пожал: ну да, повезло, должно же было нам хоть в чем-то повезти.       — А белых там быть и не могло, — внезапно заметил Окделл.       — Это почему? Белые же вроде все это обожают: праздники, гулянья…       — Праздники и гулянья белые обожают, — кивнул Дик, — но в такую толпу и давку ни один нормальный белый нипочем бы не сунулся. Там еще до того, как начали валиться галереи, было… нехорошо. Мне и то было не по себе, а уж белый бы и подавно сам не пошел и своих бы не пустил. Или увел.       — Ну как это «не пустил»? — хмыкнул Алва. — Под замок посадил бы, что ли? Как это можно взрослого человека взять и куда-то не пустить?       — Вот будет у вас сестра… в смысле, жена или там дочка белая — узнаете! — пригрозил Дик. — Если вас родственник-белый, а особенно родственница, очень просит куда-то не ходить, проще послушаться. А то потом сто раз пожалеете!       А чуть левее Ружского дворца, посреди полупрозрачных еще крон парка, торчал нелепым перстом Альдов обелиск, достроенный ровно за неделю до гибели узурпатора. В королевском совете который день чуть ли не главным предметом обсуждений, вперед всяких там мелочей вроде поставок продовольствия и компенсаций разоренным подданным, была важнейшая тема: сносить или не сносить?! Большинство дружно стояло за то, чтобы снести к Леворукому и стереть в порошок, а оставшуюся пыль ссыпать в Данар, но регент был против. Алва утверждал, что обелиск, напротив, следует оставить где стоит, в назидание грядущим поколениям. Чтобы помнили, сволочи, чем кончается сбыча мечт и созидание Рассвета на земле.       — Экзегит монумент, эре перенниус… — негромко сказал Алва.       — Что-что? — переспросил Окделл. Марсель про себя отметил, что юноша наконец-то приучился переспрашивать, когда чего-то не понял. Невзирая на неадекватную иногда реакцию наставника.       — Создал памятник он, бронзы литой прочней, — повторил Алва уже по-талигойски. — Обелиск, может, еще и снесут, но уж имя-то свое Альдо Ракан в историю вписал навеки.       — Где-то я это уже слышал… — задумчиво сказал Окделл.       — Про Ракана?       — Да нет, про памятник. Прямо знакомое-знакомое такое…       — О-окделл! — театрально воскликнул Алва. — Ну постыдились бы! Это же ваш любимый Веннен: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный».       — Да, точно! — обрадовался Дик. — Не знал, что его переводили и на гальтарский тоже.       Алва тяжко вздохнул.       — Нет, юноша. Не Веннена переводили на гальтарский, а ваш великий Веннен пересказал на талиг хрестоматийное стихотворение не менее великого Иссерциала. В его время — да еще и в мое, — это стихотворение учили в школе наизусть. И не пересказывал своими словами его только ленивый. Взять хотя бы «Памятник» Доннера. Но, конечно, пересказ Веннена самый удачный. Тем более, и граничные условия он задал более предусмотрительно.       — В каком смысле? — влез Марсель. Изящной литературой он особо не интересовался и в бесконечные дискуссии Алвы и Окделла предпочитал не встревать, но тут и ему вдруг сделалось любопытно.       — Смысл стихотворения Иссерциала в целом сводится к тому, что его будут помнить, пока стоят Гальтары. И тут он, конечно, промахнулся: Гальтары уже скоро две тысячи лет как археологический памятник, а Иссерциал пока все еще бессмертен, невзирая на невежество Окделла…       — Эр Рокэ, ну вот зачем вы со мной так?! — не выдержал мальчишка.       — Так — это как? — надменно поинтересовался Алва.       — Постоянно издеваетесь зачем?! Мало ли кто чего не знает! Я же не обязан знать все на свете! И я не виноват, что у нас этих книжек всех не было дома! И что я учился в обычной школе, а не как вы с Приддом!       — Ну, предположим, я надеюсь — хотя, конечно, надежда глупое чувство, — что в один прекрасный день вы обидитесь достаточно, чтобы перестать смотреть мне в рот и начать думать самостоятельно. Не просто научитесь тявкать и скалить зубы, как щенок, которому прищемили хвостик, а вообще перестанете на меня оглядываться. Я понимаю, что до этого еще далеко, но я над этим работаю. А то вы так никогда от меня и не отлипнете.       — А что, нельзя было прямо сказать? — тихо спросил Окделл.       — Прямо сказать что? «Не слушайте меня, подвергайте мои слова сомнению»?       — Ну… да!       — И вы бы послушались?       — Ну конечно! Если бы вы сразу так и сказали, я бы тогда…       Алва смотрел на Окделла, и все скорби мира отражались на его лице.       — Черный, воспитанный белыми — это диагноз, — сказал он наконец, и продолжал: — А у Веннена в «Памятнике» говорится, мол, славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит. Согласитесь, это отодвигает границу практически в бесконечность, как минимум до конца Кэртианы. Потому что это племя уж точно не переведется.       — Но равных Веннену все равно нет и не будет, — заметил Окделл. Марсель не переставал удивляться, как стремительно он забывает свои обиды — так же быстро, как и обижается.       — Ну, во-первых, это еще не факт, — возразил Алва. — А во-вторых, даже если вы и правы, заметьте, что о качестве поэзии в стихотворении Веннена речи не идет. Он не говорит «пиит, меня не хуже», он говорит просто: «хоть один пиит». А уж какой-нибудь пиит непременно найдется. И даже перед самым концом мира отыщется какой-нибудь Марсель Валме и что-нибудь этакое к случаю сложит.       — Это было кошмарно, — охотно подхватил Марсель, — вся земля содрогалась, с неба сыпались звезды, и небо сжималось!       — Вот-вот, — кивнул Алва. — Кстати, не удивлюсь, если этот ваш стишок окажется пророческим, и конец света будет развиваться по намеченному вами плану.       — Я предпочел бы что-нибудь поприличнее, — хмыкнул Марсель. — Если уж не Веннен, то пусть хотя бы Дидерих!       — Увы, виконт, выбирать не приходится! — развел руками Алва. — Если вы еще не заметили, создатели нашего мира, кто бы они ни были, явно тяготеют к пошлой драме. И, возможно, последний пиит этого мира будет вспоминать ваш стишок как классическое произведение.       — Ну, как бы то ни было, главное, что это случится не завтра! — заметил Валме.       — Не завтра, — кивнул Алва.       — Еще не завтра, — вполголоса повторил Окделл. Еще раз окинул взглядом раскинувшуюся внизу Олларию с ползущими по ней тенями весенних облаков, повернулся и побежал вниз по лестнице, гулко стуча каблуками.