Часть 2 Оллария: от Излома до Излома. Глава шестая

Подземелья Гальтары Марселю пришлись не по вкусу. Ему не нравилась эта темнота, ему не нравился пол под ногами, ему не нравились подозрительные звуки из боковых ответвлений, и вообще, ему тут все не нравилось. Он шестнадцать раз успел пожалеть, что напросился в компанию к Алве, хотя и понимал, что другого выхода не было. Куратор есть куратор, если твой подопечный собрался к Шороху в гости — ты идешь с ним. Работа такая.       Ричард Окделл тоже явно был не в восторге. С того момента, как Альдо Ракан пал (точнее, помер нехорошей смертью), ставший регентом Алва вышел на свободу и принялся наводить порядок в полуразоренной столице, с лица юноши почти не сходило выражение незаслуженной обиды. Для начала, Окделл, кажется, рассчитывал, что, выйдя на волю, «эр Рокэ» попросту взвалит все на себя. А эр Рокэ взял и утвердил Окделла в должности цивильного коменданта Олларии!       — Но я же несовершеннолетний! — вопил возмущенный Окделл. — У меня обучение не окончено!       — Раньше надо было думать, когда вы соглашались на эту должность, — ехидно отвечал господин регент. — Опыт — лучший учитель, юноша!       — Но почему нельзя просто взять и назначить на эту должность Марселя Валме? — угрюмо спросил Окделл.       — Марсель не согласится: не его профиль.       — А я?! Я тоже не соглашаюсь!       — А вы — другое дело. Вам мама в детстве не рассказывала про «долг эория»? Так вот: это он и есть. Как говорят в народе: назвался клизмой — полезай в… ну, вы поняли. Да вы не переживайте, юноша, — добавил Алва в утешение, — Валме тоже дело найдется!       И да, дело Валме нашлось. За прошедшие три месяца Марсель сотворил чудо — чудо административного управления. Теперь они все — все они, и Окделл, и Эпинэ, и Придд, и сам Алва, — могли себе позволить уехать на две недели, будучи уверены, что без них тут ничего не рухнет. Ну хорошо, не на две недели, конечно, так не бывает. Но на неделю точно могли. Может, даже дней на десять — но это неточно.       И старался Марсель не зря. Потому что за неделю до Весеннего Излома Алва собрал всех вышеперечисленных и сообщил:       — Мы едем в Гальтары.       Попасть в пресловутый Гальтарский Лабиринт оказалось намного проще, чем предполагал Марсель. Потому что «памятник природы и старины», как значилось на табличке у въездных ворот, был изучен и описан вдоль и поперек. Пара хорн (а может, и больше) многоярусных подземных ходов и гротов, отчасти естественного происхождения (карстовые пещеры), отчасти искусственного (каменоломни). Но именно поэтому Марсель никак не мог понять, зачем им туда надо. И что такого они могут сделать там, чего нельзя было сделать, не покидая Олларии.       А Оллария явно нуждалась в их присутствии. В городе по-прежнему было плохо, и в окрестностях не лучше. Нежити перли в удесятерившихся количествах, чистильщики зашивались, обычные люди, чьим главным достоинством всегда считалась нормальность, внезапно сходили с ума, как белые и черные, завязанные в один мешок. Коммунальщики отключали то воду, то свет, то газ, то все вместе сразу, даже банальное пользование лифтом превратилось в лотерею: доедешь или застрянешь? Продовольствие в столицу поставлялось с перебоями; Придд где-то вычитал про карточки на еду и теперь настаивал, чтобы их ввели и чтобы как минимум хлеб, крупы, сахар, масло, вино и прочие основные продукты питания продавались только по карточкам. И даже погода сходила с ума: начиная с середины Зимних Ветров проливные дожди несколько раз подряд внезапно сменялись трескучими морозами, отчего все вокруг покрывалось красивым слоем льда, под которым ломались деревья, обрывались провода и вставало железнодорожное сообщение.       — И именно поэтому нам нужно в Гальтары, — кивнул Алва, выслушав возражения всех собравшихся. — Все, что здесь — это полумеры. Отсюда, из Олларии, ничего не исправить. Дальше будет только хуже.       Работники Лабиринта — по нему водили экскурсии для туристов, плюс постоянно велись исследовательские работы, — очень настаивали на том, чтобы выделить сопровождение. Рассказывали страшные истории о том, как люди заблудились и никто их больше не видел. Или о том, как их нашли месяц спустя — или вообще через несколько лет, но уже, разумеется, неживыми. Или о том, как они нашлись сами, а лучше бы не находились.       — Вы представить себе не можете, — говорила необычайно решительная (для белой) мэтресса, невысокая, плотненькая, с тугой гулькой пепельных волос на макушке, — сколько тайн скрывает в себе Лабиринт! Это только кажется, что он досконально изучен, а на самом деле…       — Мы как раз примерно представляем, — очень вежливо возразил Алва. — И именно поэтому вынуждены настаивать на том, чтобы нас никто не сопровождал. Для посторонних это может оказаться опасным.       — А мне, значит, потом отвечать, что у меня тут целый регент Алва пропал?! — воинственно бросила мэтресса Рафиано.       — Под мою ответственность. Хотите, расписку напишу? «Съеден Изначальными Тварями, в моей смерти прошу никого не винить, особенно эрэа Рафиано, дата, подпись»?       — Ох, да не мелите вы ерунды, прекрасно же понимаете, что не в этом дело! — раздраженно воскликнула мэтресса.       Алва смотрел на нее, улыбаясь, и наконец она не выдержала, рассмеялась и махнула рукой.       — Ну так и быть. Пишите расписку!       Идти пришлось долго. Очень долго. Марсель мог бы поклясться, что они прошагали несколько хорн (хотя и понимал, что это субъективное ощущение). Мало того: ходы становились все хуже и хуже. Сюда полторы тысячи лет лазили все, кому не лень и кто был достаточно сильным или достаточно безмозглым, чтобы не бояться нежитей. Большинство из них неаккуратно отмахивались от нежити проклятьями, по ходу дела обваливая куски стены или потолка, а некоторые так и остались тут в назидание потомкам, и далеко не всех успели (или пожелали) убрать. Приходилось смотреть одновременно под ноги, чтобы не споткнуться, и по сторонам, чтобы не прозевать какую-нибудь свежую нечисть. Местами идти можно было только пригнувшись, и Марсель несколько раз очень больно приложился макушкой о выступы в потолке. Он как раз мрачно думал, что еще немного — и дальше придется ползти на четвереньках, как вдруг шедший впереди Окделл спокойно, буднично повернул в сторону и остановился у чего-то вроде двери в стене. Ну, это выглядело как дверь и, пожалуй, не могло быть ничем, кроме двери, хотя Марсель еще никогда в жизни не видел двери, пригнанной настолько плотно, что она казалась каменным блоком, вмурованным в стену. Интересно, как вообще Окделл ее заметил?       — Это здесь, — сказал Ричард.       — Это здесь, — эхом отозвался Алва. Он подошел к двери и принялся пристально ее оглядывать, водя лучом фонаря вдоль узкой — иглу не просунешь! — каменной щели. — Как-то же она должна открываться…       — А вот! — сказал Ричард и ткнул пальцем в темное отверстие на уровне пояса, примерно в полутора бье от самой двери.       — Вы думаете? — Алва провел рукой над отверстием, сунул туда пальцы, ощупал его изнутри. На первый взгляд оно выглядело как банальная трещина в стене, каких кругом было полно, но теперь, приглядевшись, Марсель увидел, что оно симметричное и довольно замысловатой формы. — Да, и в самом деле, ни дать ни взять замочная скважина. Осталось понять, где же ключ. Экая нелепая форма, где-то я такое уже видел… Так, стоп! Юноша, а ну подайте сюда вашу железяку!       Марсель не понял, о чем он, но Дик немедленно сбросил с плеч свой рюкзачок и достал оттуда пресловутый меч Раканов. Парень зачем-то таскал его при себе со дня смерти Альдо, мало того — распорядился починить рукоять и вставить на место все восемь утраченных камней, руководствуясь взятым у Коко описанием. Коко всплескивал руками и шумно негодовал, говоря, что это варварство, а не реставрация, однако же теперь меч блестел как новенький и все положенные камни сидели на своих местах и сверкали в свете пяти фонарей.       Рокэ взял меч за ножны и уверенно вогнал его в отверстие рукоятью вперед. Марсель как раз собирался сказать что-нибудь остроумное, как вдруг по периметру двери пробежали красивые синие огоньки. Пробежали — и погасли. Рокэ потыкал в дверь кулаком, попытался подцепить щель ногтями, потом еще немного подумал, снял с меча ножны и стиснул в кулаке обнаженное лезвие. Результат не заставил себя ждать: для такого старья меч был довольно-таки острый. Несколько капель крови, почти черной в свете фонарей, сползло по клинку и упало на каменный пол. Дверь вспыхнула синим — и плавно, беззвучно распахнулась.       — Меч, я думаю, лучше оставить здесь — мало ли что будет, если его вынуть, — спокойно сказал Рокэ.       — Вот это настоящий «меч в камне», острием вперед — попробуй-ка вынь! — нервно хмыкнул Марсель.       — А что за «меч в камне»? — спросил Окделл.       — Это гальтарская легенда, довольно известная, — сказал Придд. С Окделлом они в последнее время каким-то образом помирились, и теперь Ричард слушал Спрута разинув рот и развесив уши. Способность Окделла поглощать бесполезную информацию равнялась разве что способности Придда ею делиться. Всю дорогу, пока они тащились сюда по этим кошкиным лабиринтам, Придд непрерывно вещал в режиме экскурсовода, а Окделл его слушал почти не перебивая, разве что изредка вставлял разные «угу», «ого!» и «ничего себе!» Марсель, надо сказать, тоже слушал краем уха: во-первых, было не так скучно идти, а во-вторых, большей части того, что рассказывал Придд, он тоже не знал (хотя и не стремился). — Якобы истинного Ракана узнавали по тому, что он мог вынуть из камня священный меч, который, кроме него, не мог вытащить никто. Мне всегда казалось, что это довольно глупая сказка: спрашивается, кто и зачем станет втыкать меч в камень? — но это, — он кивнул на тускло блестящее лезвие, — многое объясняет. Двухступенчатая проверка: чтобы отворить дверь — например, вот эту, а может быть, их больше одной, — нужен, во-первых, ключ, а во-вторых, кровь истинного Ракана. Вставить меч в стену может кто угодно, а вот его активировать… Возможно, и вытащить его тоже можно, только заново напоив кровью.       — Эр Рокэ, так вы истинный Ракан?! — внезапно дошло до Окделла. — Так а что ж вы молчали-то?!       — Надеялся отвертеться, — мрачно хмыкнул Рокэ. — Ну, что стоим, кого ждем, идем уже?       За дверью начались совсем другие коридоры. Просторные, с гладкими белыми стенами — бетон, что ли? — и вдобавок освещенные вделанными в потолок лампами, которые вспыхивали сами собой при приближении людей и снова гасли в паре десятков шагов за спиной.       — Магия… — зачарованно произнес Окделл.       — Техника, — поправил Придд. Помолчал и добавил: — Но на уровне магии, да. Мы так не умеем и научимся нескоро. То есть лампы, которые загораются сами собой — это мы уже можем, я даже примерно представляю как. А вот лампы, которые загораются сами собой сотни лет спустя…       И нежитей в этих коридорах не было тоже. По пути через внешнюю часть Лабиринта черные то и дело шугали какую-нибудь опасную дрянь, а тут они прошли уже пару сотен бье и до сих пор не встретили ни единого фомы. Марсель как раз подумал, что даже подозрительно, до чего все просто и хорошо, и как в воду глядел: тут же выяснилось, что все далеко не просто и не так чтоб прямо хорошо. Впереди послышались тяжелые шаги, будто бы памятник сошел с пьедестала, и из-за скругленного поворота коридора на них вырулило чудо чудное, диво дивное: фигура в полтора человеческих роста, отдаленно напоминающая человека, только голая и отливающая лиловым. Фигура шагала в их сторону, неспешно, но уверенно. Марселю почему-то не захотелось проверять, что она станет делать, когда подойдет на расстояние удара: и так было ясно, что ничего хорошего. Он обернулся… ага. По коридору вслед за ними, оттуда, откуда они пришли, на границе освещенной зоны ползло еще одно диво: не то рогатая змея, не то дракон, тоже лиловое. И в темном боковом коридоре ворочалось что-то объемистое и мохнатое. Приплыли…       — А вот и Изначальные Твари пожаловали, — спокойно сказал Алва.       — Дверь! — возопил Окделл. — Мы же не закрыли дверь! Они… они вырвутся!..       — Не волнуйтесь, юноша. Насколько я могу судить, зона их деятельности ограничена периметром этих подземелий и наружу они не выходят — по крайней мере, без приказа. Так что это исключительно наша с вами проблема.       — Это… это гуль? — спросил Робер, в завороженном ужасе глядя на надвигающегося великана.       — Это не гуль, — покачал головой Алва. — Это вообще не нежить, а искусственные конструкты. И давайте мне не мешать какое-то время, а? Все вопросы потом!       Все послушно застыли где стояли, как в игре «Замри!» Ничего особенного Алва, впрочем, делать не стал. Постоял, глядя на великана, поводил руками, сплетая невидимое простым глазом заклятие, и кинул его на подошедшее почти вплотную чудище, будто сеть с лодки забрасывал. Чудище застыло. Что самое любопытное — одновременно с ним застыли и два других, что подкрадывались сзади.       — Окделл, — спросил Алва, — вы видели, что я сделал? Повторить сможете?       Окделл неуверенно покачал головой.       — Ничего, потренируетесь еще, время будет. Это вроде наших с вами некромантических плетений, только, разумеется, намного проще. Живое существо — даже неживое — не рассчитано на то, чтобы им управлять, а эти големы как раз нарочно для того и созданы. Так что все довольно просто, главное, понять логику системы управления и каждый раз тщательно продумывать структуру приказа. И кстати, вот видите, ими всеми можно управлять одновременно. Они соединены как бы в единую сеть и могут подчиняться общим приказам. Ну, и мне, конечно, несколько проще: я только что дал понять, что имею право тут находиться. Впрочем, и вы тоже.       — Мне кажется, я понял, — осторожно сказал Придд. — Я, пожалуй, мог бы попробовать…       Алва благосклонно кивнул ему.       — Думаю, мне стоит и вас взять в ученики и заниматься с вами одновременно. Окделлу это будет только на пользу.       Марсель не выдержал и поморщился. Конечно, соперничество — эффективный способ заставить черных выкладываться по полной, нельзя же хоть в чем-то уступить сопернику, но… Соперничество за наставника двух черных юнцов самого злобного возраста… Всю жизнь мечтал!       Марсель покосился на Окделла — он предполагал, что парень вот-вот взорвется. Ничуть не бывало! Окделл подался к Придду, что-то спросил вполголоса, и тот так же вполголоса принялся что-то объяснять, вычерчивая жестами элементы заклятия. Марсель сообразил, что Алва снова все рассчитал лучше него. Окделл привык быть ведомым, тем более если видит, что ведущий того стоит. А Придд, с его точки зрения, того стоил, потому что уже зарекомендовал себя более компетентным. Иерархия не всегда выстраивается по старшинству или могуществу — иногда и по уровню компетентности. Тут главное, чтобы более умный не особо борзел, вот с этим у черных вечно проблемы…       — Ладно, — перебил его размышления Алва, — это все потом, сперва дела! Раз уж местная фауна столь любезно вышла нам навстречу, попробуем это использовать.       Он сформировал еще одно плетение, метнул его в голема — и лиловая фигура поплыла, осыпаясь на пол струйками фиолетового песка. Песчаные струйки поползли вдоль стен коридора, тщательно огибая людей, навстречу остальным двум чудищам.       Они обернулись — и увидели, как гротескные фигуры, встретившись, рассыпаются и, соединяясь, образуют нечто новое. Вышло что-то вроде гусеницы, здоровенной гусеницы, состоящей из чередующихся выпуклостей и перетяжек, со множеством куцых лапок внизу.       — Садитесь! — скомандовал Алва и подал пример, первым вскочив верхом прямо позади «головы» гусеницы. Окделл с Приддом послушались, недолго думая, а вот Марсель и Робер замешкались.       — Алва, вы уверены? — осторожно спросил Марсель. — Честно говоря, я бы лучше пешком прогулялся.       Лиловая гусеница неприятно напоминала детский аттракцион на ярмарке, какие-нибудь «Веселые горки», и Марсель подозревал, что эти горки окажутся веселей, чем хотелось бы. И вообще, у него на аттракционах голова кружится…       — А вы знаете, куда идти? — ядовито осведомился Алва. — Я, например, и то смутно представляю, знаю только, что туда, туда и вниз. А сколько туда идти — понятия не имею, может статься, что и за сутки не доберешься. И вообще, вы заметили, что тут пространство ведет себя немного странно?       — Уговорили, — буркнул Марсель и полез верхом на кошкин аттракцион.       Робер молча устроился у него за спиной. В довершение всего, выступы на боках гусеницы вздулись, не сильно, но ощутимо прихватив ногу от щиколотки до середины бедра. Марсель с трудом сдержался, чтобы не заорать.       — Это чтобы вы не свалились ненароком, — пояснил Алва, не оборачиваясь. — Не замечал за вами любви к верховой езде, а держать равновесие в седле все же привычки требует.       И закатная штуковина рванула вперед. Голова у Марселя немедленно закружилась, как он и думал. Он ненадолго зажмурился, головокружение вроде бы отпустило, но оказалось, что худшее еще впереди. Гусеница промчалась коридорами, влетела в какой-то просторный зал и, не замедляя хода, ухнула в круглую шахту в центре зала. И понеслась вниз, наматывая спирали по стенкам шахты.       Наверно, Марсель в конце концов потерял сознание, потому что очнулся он в новом зале, а как они сюда попали — не помнил, хоть убей. Придя в себя, он обнаружил, что сидит на полу… а, нет, не на полу, а на груде все того же фиолетового песка, которая выпятилась у него под задницей и под спиной, заботливо приобретя форму кресла. Марсель шевельнулся на пробу — и решил остаться где был. Сидеть было удобно, уютно даже, а его участие явно не требовалось. Маги, все четверо, побросали рюкзаки, фонари и прочие вещи и рассыпались по залу. Время от времени они перебрасывались отрывистыми фразами и в целом вели себя как слаженная команда, которая знает, что делает. Марсель обратил внимание, что Робер ведет себя так же уверенно, как и черные.       Отфиксировав поведение спутников, Марсель принялся разглядывать место, где находится. Место было странное, чтобы не сказать большего. Трудно было сказать даже, круглое оно или квадратное. Или, скажем, потолок: это в самом деле купол, или он плоский, а выпуклым только кажется? Отчасти такое впечатление создавалось за счет странного света: местные белые лампы будто нарочно были развешаны так, чтобы скрадывать и искажать форму помещения, — но не только, нет, не только. А в центре зала — если, конечно, это был центр, — высилось сооружение, больше всего смахивающее на некий механизм, какой-нибудь гигантский пресс… или ректификационную колонну… Леворукий его знает, в чем-чем, а вот в таких вещах Марсель понимал чуть больше, чем ничего… в общем, там торчала какая-то замысловатая штуковина, и единственное, что знал о ней Марсель — что особо приглядываться к ней ему не хотелось. Ощущение от нее было поганое, жутью какой-то веяло, как от целого гнезда гулей, жутью и отчего-то унынием… нет, не унынием: горем, совершенно детским беспросветным горем, как будто он маленький и все его бросили, даже плакать хотелось, хотя вот уж к этому-то Марсель был совершенно не склонен даже в детстве.       А пока Марсель все это разглядывал и обо всем этом размышлял, маги успели закончить свою непонятную возню и выстроиться квадратом вокруг штуковины, на каких-то им одним известных местах. Четверо переглянулись напоследок, и Алва спросил:       — Ну что, все готовы? Не готовы? Ну, все равно: поехали!       Никуда они, конечно, не поехали, а остались на месте, но все равно Марсель мало что понял, хоть и следил во все глаза. Что-то вспыхивало, что-то гремело, налетал ветер, полыхали молнии, дрожал пол под ногами, накатывала невидимая волна, чтобы тут же отхлынуть… На самом деле ничего этого не было — просто это единственное, что можно сказать о происходившем словами. Если бы от Марселя потребовалось рассказать о ритуале точно, все как было, наверно, пришлось бы выбрать музыку. Он еще увидел, как Алва оставил свое место и подошел вплотную к штуковине, и даже попытался было заорать, чтобы тот не смел этого делать, потому что видел, что ничего опасней нет на свете — а дальше он снова ничего не понял и не запомнил.       — Ну вот, — сказал Алва, — примерно так. На ближайшие лет четыреста должно хватить. Выпить никто не принес?       Марсель заворочался, приподнялся, снял рюкзак, достал и протянул пузатую фляжку с касерой.       — Вот! — воскликнул Алва. — А я все думал: и какого Леворукого я вас-то сюда потащил? А кто еще, как не Валме, протянет тебе руку помощи — именно с тем, что тебе нужнее всего в данный момент?       Он открутил пробку, отхлебнул, не стесняясь, сразу не меньше трети, сунул фляжку следующему жаждущему — это оказался Робер, и к фляжке он присосался, как его гербовое животное, — и рухнул где стоял, прямо на пол, в груду фиолетового песка. До пола он, впрочем, не долетел: навстречу ему взметнулись лиловые щупальца, перехватили и бережно сплелись, образуя нечто вроде гамака.       — Ух ты, вот это да! — сказал Ричард, принимая от Робера фляжку и осторожно пробуя касеру на вкус: за все это время пить он так толком и не научился. — А как вы ему объясняете, что именно требуется сделать?       — Никак, — ответил Алва, растекаясь по лиловому гамаку. Он выглядел совершенно изможденным и постаревшим лет на десять, но Марсель знал, что это у него от усталости: поест, поспит и через неделю будет как новенький. Главное, проследить, чтобы он ел и спал вволю. Ну ничего: если у Марселя руки не дойдут, Хуан приглядит. — Никак, в этом-то и прелесть. Ты ставишь задачу: сделать удобно. А как именно сделать удобно, эта штука определяет сама.       — А откуда она знает, как мне удобно? — тут же спросил Валентин. — А вдруг она решит, что мне удобней всего быть подвешенным за шею, например?       Он попробовал присесть — его мягко подхватило рабочее кресло с высокой спинкой и подлокотниками.       — Этого она не решит, — объяснил Алва, — потому что информацию о том, что такое «удобно», она берет из огромного опыта взаимодействия с людьми. Человеку может быть удобно сидеть, может быть удобно лежать, а вот висеть кверх ногами ему наверняка неудобно. Она создана людьми и на людей настроена, если бы ее создавали, я не знаю, какие-нибудь спруты, мы бы сейчас тут все плавали в аквариумах. И в основе всего вот этого, — Алва кивнул в сторону замысловатой штуковины… которая, кстати, каким-то образом утратила всю свою жуть и печаль: штуковина как штуковина, нормальный механизм, непонятный, но, наверное, зачем-то нужный, — в основе всего этого, как ни странно, тоже человек.       Он потянулся, отобрал у Валентина фляжку, беспардонно вылил в себя последние пару глотков, завинтил пробку, бросил фляжку Марселю и продолжал:       — Не знаю, заметили ли вы — те, кому довелось иметь дело с Шорохом, — но Шорох — вполне себе личность. С характером, с принципами, с моралью, Шорох его побери… даже с чем-то вроде чувства юмора. У настоящих нежитей ничего похожего даже близко нет. Нежить не только не разумна, она и не живая, мало того — она вообще не из этого мира, и человеческие мерки к ней неприложимы. Своя логика в ее поведении, разумеется, есть, иначе бы мы не могли ей противостоять, но это чисто механическая логика, как у падающего дерева: это рухнет сюда, а то вон туда, это предсказуемо, но не дерево решает, как ему падать, оно просто падает как может. А Шорох нет, он другой. Потому что он не вполне нежить. Насколько я понял, дело было так: создатели нашего мира, ни дна им ни покрышки, законы и механизмы управления проработали на отвали, и без контроля вся эта махина, которую мы зовем «Кэртианой», очень быстро стопорится и начинает разваливаться на ходу. Да, Марсель, именно так: как скверно организованный департамент. Уезжаешь отдохнуть на недельку, возвращаешься — а там уже руины и вся работа встала. Ну так вот, какое-то время наши создатели, Абвении, спокойно правили себе миром в восемь рук, и вроде бы как все шло нормально. Но потом им понадобилось уйти. Уйти надолго. С шансами — навсегда. И тогда Абвении нашли того, кто останется всем управлять вместо них. Дело, в сущности, было не такое уж и сложное: попросту следить, на случай, если что-то пошло не так, и при необходимости вносить поправки. В целом-то механизм уже был отлажен. Но без присмотра функционировать отказывался. И вот они нашли человека — за неимением лучшего назовем его «Раканом», — и сделали заманчивое предложение: вечная жизнь и влияние на судьбы мира — в обмен на отказ от живого тела и возможности жить нормальной человеческой жизнью. Может быть, он был уже немолод — потомство, во всяком случае, у него имелось, — может быть, ему просто стало интересно… как бы то ни было, он согласился. Но и тут выяснилось, что не все так просто. Он сам тоже нуждался… в своего рода обслуживании. Потому что человек без тела и физической связи с реальностью очень быстро начинает сходить с ума. Ну вот за этим, собственно, мы и приходили.       — То есть он… там? — спросил Робер. Белый пришел в ужас — он явно сразу представил себя на месте этого Ракана. Марселю, и тому стало не по себе, а уж белый, эмпат…       — Там, — кивнул Рокэ. — А все вот это место, где мы сейчас находимся — пункт управления, нечто вроде капитанской рубки на корабле. И пока Раканы сидели в Гальтаре и помнили, зачем они тут сидят, все шло более или менее нормально. Беда в том, что память у людей короткая… Вообще это безобразие, конечно: то, что об этом никто толком не помнил. Ни кто такие Раканы, ни зачем они нужны, ни зачем Раканам Повелители… А все отчего? От любви к секретности! Из любого важного дела норовят сделать великую тайну, чтоб никто ничего не знал, кроме кучки посвященных. А люди смертны, причем иногда внезапно смертны. Случись война, вырезали ваших посвященных — и все. Тайна забыта, секрет утрачен, одни легенды остались, и тех никто толком не понимает. Нет уж, дорогие мои! — воскликнул Рокэ, вставая из своего гамака. — Ритуал перезагрузки Шороха будет преподробно изложен, записан, напечатан и растиражирован в тысячах экземпляров. В сотнях тысяч! Чтобы в каждой сельской библиотеке, в каждой занюханной деревенской школе лежало по нескольку брошюрок. Новую религию создадим, если понадобится: пусть наизусть учат и в церкви поют на мотив «Я крокодила пред тобою». Назовем «неоабвениатством». А то мало ли! Ладно, хватит прохлаждаться, поехали обратно.       Марсель жалобно взвыл.       — Что, опять на этой гусенице кататься? А можно, я лучше пешком?       — Да пожалуйста! — ухмыльнулся Рокэ. — Лестница там. Мы на минус девятнадцатом уровне. До нулевого — примерно триста бье, точнее не скажу, я в их единицах измерения путаюсь. Есть еще лифт, но им бы я пользоваться не рискнул, мало ли что там в лебедках разладилось. Так что вперед! Мы вас, так и быть, наверху подождем.       Марсель подумал — и со стоном полез на гусеницу.       — Не переживайте, — утешил Рокэ, — наверх не так страшно!       — А ты бы так мог? — задумчиво спросил Марсель, шагая следом за Алвой.       Доисторическая часть Лабиринта, безупречно обустроенная древними и ухоженная трудолюбивыми големами, осталась позади. Рокэ вынул из стены меч Раканов — для этого и в самом деле снова пришлось порезать ладонь, только тогда рукоять, казалось, намертво засевшая в стене, вынулась сама собой, — и вернул его Окделлу. Дверь тут же захлопнулась наглухо и стала заподлицо со стеной, не знаешь — не сыщешь. Теперь они опять шли полуразрушенными ходами гальтарского периода, периодически спотыкаясь и прикладываясь головой. Но зато они с Рокэ машинально перешли на ты, чего обычно в присутствии посторонних не делали.       Алва ответил не сразу.       — Ну… — медленно протянул он. — С одной стороны, я все же не настолько ебанутый…       Он помолчал.       — А с другой… практически вечная жизнь… видеть все, что происходит с миром на протяжении тысячелетий… Интересно…       Он подумал еще.       — И все-таки, знаешь — нет.       Он передернул плечами и потянулся, на ходу зацепив руками низко нависший потолок.       — Пожалуй, я все же слишком люблю жизнь и дорожу своим живым телом!       Он оглянулся через плечо: метнулся по стенам луч зачарованной шахтерской лампы, синие глаза сверкнули сапфирами в свете Марселева фонаря.       — Вот обеспечивать Шороху новые впечатления — на это я, так и быть, согласен!       В итоге бедный Марсель до самого выхода из Лабиринта мог думать только об одном: доводилось ли Шороху наблюдать, как его… хм… «подопечный» трахается с мужчиной. И готов ли он, Марсель, предоставлять Шороху подобный опыт. Ну а с другой стороны — а куда теперь денешься?