Глава 12

Эпиграф: «Ты забрала мое сердце. Пожалуйста, верни. Или оставь себе, но только береги его.» Корпоратив в честь «успешного завершения первого полугодия» был театром. Илья Воронцов презирал театры, но ценил их пользу. Это была сцена, на которой заключались негласные сделки, проверялись на прочность союзы и, что самое важное, выявлялись слабости. Он скользил сквозь толпу, как акула сквозь косяк тунцов. Кивок одному, рукопожатие другому, дежурная улыбка, острая как лезвие, для третьего. В руке — бокал с виски, лед в котором звенел, как шпоры. Он не пил, он использовал бокал как часть костюма, реквизит. Его взгляд сканировал помещение: вот Патриарх ведет светскую беседу с кем-то из министерства; вот Марк из маркетинга пытается продать очередную «гениальную» идею хорошенькой стажерке; вот щебечут стайками секретарши, одетые в платья, купленные на три зарплаты в кредит. Люди-функции, люди-декорации. И среди всего этого глянцевого, предсказуемого хаоса он увидел ее. Анжела стояла у панорамного окна, из которого открывался вид на ночной город. В своем черном шелковом платье, облегающем фигуру, как вторая кожа, она не была частью этого праздника. Она была его черной дырой, центром гравитации, в который невольно затягивало взгляды. Она была похожа на черную пантеру, которую по ошибке заперли в вольере с фламинго. Она держала бокал с шампанским, но не пила. Она наблюдала. Как и он. Илья уже хотел было двинуться в ее сторону, когда дорогу ему преградила туша. Геннадий Львович Белоцерковский. Один из миноритарных акционеров. Старый хрыч с повадками сатира из римских бань, слишком дорогом костюме и с запахом нафталина и жадности. И эта туша двигалась прямиком к ней. Илья замер. Он превратился в наблюдателя. Это было даже интересно. Как она его отошьет? Какое ледяное оскорбление выберет на этот раз? Белоцерковский подошел к ней, что-то заворковал, слишком близко вторгаясь в ее личное пространство. Анжела не отступила. Ее спина стала еще прямее, а на губах появилась вежливая, но абсолютно мертвая улыбка. Она что-то отвечала ему сквозь зубы. Она справлялась. Она всегда справлялась. Но потом этот старый козел сделал то, чего делать было нельзя. Он позволил себе положить руку ей на талию. Внутри Ильи что-то оборвалось. Словно перерезали трос. Привычный холодный расчет исчез, затопленный волной горячей, первобытной ярости. Это было незнакомое чувство. Не холодный азарт охотника, не радость от удачной сделки. Это было что-то простое. Животное. Мое. Не трогай. Он смотрел на жирную, холеную руку Белоцерковского на черном шелке ее платья и в его мозгу осталась только одна команда, прошитая на уровне инстинктов: уничтожить. Он двинулся к ним. Легко, бесшумно, с хищной грацией, которая появлялась у него в моменты наивысшего напряжения. — Геннадий Львович, добрый вечер, — его голос прозвучал обманчиво ровно и дружелюбно. — Анжела, выглядишь сногсшибательно. Надеюсь, я не помешал? Белоцерковский обернулся, не убирая руки. Лицо его выражало досаду. — Воронцов. Мы тут обсуждаем перспективы нового глянца. Очень… тесно общаемся. Илья улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у его конкурентов начиналась нервная икота. — Тесное общение — это прекрасно. Особенно когда оно взаимовыгодно, не так ли? — он сделал крошечный шаг, вставая между ними, заставляя Белоцерковского убрать руку. — Я как раз сегодня читал аналитику по вашим последним инвестициям. Строительная компания «Монолит-Прайм», верно? Смелый ход. Очень смелый. Почти авантюрный. Особенно учитывая слухи о грядущем банкротстве их главного подрядчика. Глаза Белоцерковского на мгновение расширились. Улыбка сползла с его лица, как мокрая газета со стены. — Это… это всего лишь слухи, — просипел он. — Конечно, слухи, — мягко согласился Илья. — В нашем бизнесе все — лишь слухи. До тех пор, пока они не превращаются в заголовки в «Ведомостях». Но вам, с вашей интуицией, конечно, нечего бояться. — Он окинул его оценивающим взглядом с ног до головы. — Впрочем, простите, что отвлек вас от общения. Уверен, Анжела была в восторге от ваших… перспектив. Это был контрольный выстрел. Геннадий Львович побагровел, что-то пробормотал про срочный звонок и ретировался так быстро, насколько позволяла его грузная фигура. Анжела молчала, глядя на Илью. Ее глаза цвета штормового моря были абсолютно непроницаемы. Ни благодарности. Ни злости. Ничего. — Не стоило, — наконец сказала она. — Я бы справилась сама. — Не сомневаюсь, — ответил Илья. — Считай это моим вкладом в оздоровление корпоративной экосистемы. Он не стал дожидаться ее ответа. Развернулся и пошел к бару. Взял еще один виски. На этот раз он его выпил. Залпом. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла потушить огонь внутри. Ревность. Он, Илья Воронцов, для которого женщины были приятным активом, не более, только что испытал самую настоящую, уродливую, собственническую ревность. Эта женщина, эта кобра в шелках, незаметно пробралась за все его файрволлы и что-то у него украла. Что-то жизненно важное. Он достал телефон. Его пальцы быстро забегали по экрану, набирая сообщение своему аналитику. «Полный отчет по всем активам и аффилированным лицам Белоцерковского Г.Л. Интересуют слабые места, долги, рискованные вложения. Срок — завтра, 9:00». Он нажал «Отправить». Ярость нашла выход. Она конвертировалась в привычный, понятный бизнес-план. Он не знал, как вернуть то, что она у него забрала. Но он точно знал, как уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на его собственность. И плевать ему было, знала ли она сама, что уже давно ему принадлежит. Он будет беречь ее. По-своему. Выжигая землю на километр вокруг.